Люди и время

Когда он проходил мимо одного из четырёх главных циркуляционных насосов, которые и прокачивают воду первого контура через реактор, фланец насоса разгерметизировался и вода первого контура окатила мастера ЦО Бориса Гирша с головы до ног. Радиационный инцидент. Смывать горячей водой нельзя – раскроются поры тела и воду радиоактивную из пор будет не выковырнуть. Смыли тёплой водой и попытались отмыть тело «шилом», как моряки называют спирт. Помогло мало...

Когда пришла советская власть и конфисковала все его владения, он, опасаясь за свою жизнь, бежал в Турцию, а его жена с дочкой остались в Баку. Дедушка надеялся, что большевики долго не продержатся и он скоро сможет вернуться назад. Свои драгоценности он с собой взять не мог и спрятал их в ножках старого стола...

В страшной крепости-тюрьме города Аррас опытный и изощренный следователь тайной немецкой военно-полевой полиции, часами допрашивавший Вики, в конце концов признался, что сломить этих женщин нельзя. Там Вики заслужила себе прозвище «Княгиня ничего не знаю». О стойком поведении Вики в Аррасе остались письменные воспоминания Даниэля Галлуа, которого гестапо не успело расстрелять...

Совершенную панику нагнала на меня испанская инфлюенция (грипп). До сих пор она для меня звучала как-то анекдотически с её состоянием «прострации», хотя я о ней слышал ещё в Японии. Но сегодня в газетах — тысяча случаев в день в одном Нью-Йорке с 5-процентным смертным исходом. В Нью-Йорке ещё благодать, а в других городах повальная эпидемия. Разлететься из Большевизии в Нью-Йорк и скончаться от испанской инфлюенции! Какой сарказм! Говорят, если сразу лечь в постель и пролежать неделю, тогда ничего, и главное, не будет воспаления лёгких, от которого большинство смертных исходов...

Служение науке было целью и основной доминантой жизни академика Николая Ивановича Вавилова (1887-1943) – ботаника, генетика, селекционера, географа, путешественника, организатора коллективных исследований невиданного масштаба. «За малое в науке» Вавилов готов был отдать жизнь, как обмолвился в одном из частных писем. То, что это были не просто слова, он доказал, пойдя на костер лысенковско-сталинской инквизиции...

Как мы с Гришей блуждали в первый день по Курагино — тяжёлая память. Заборы, избы, в сенях темно, на стук старуха в платке и душегрейке: — Нет, не надо, не сдаём, не знаю. И вслед длинный взгляд опасливо-недоверчивый, выйдет на крыльцо и глядит, как уходим. Одна изба, другая, третья, четвёртая. Попросили воды: — Идите, идите, некогда с вами, колодец в огороде, далеко ходить...