Мемуары

Я сознаю, что решающий поворот в моей жизни произошел потому, что я послал стихи Вениамину Александровичу Каверину. В стародавние времена, когда отец учился в Институте истории искусств, а молоденький Каверин иногда читал лекции, они были знакомы, но об этом я не стал упоминать в письме - просто послал стихи. Реакция была молниеносная и цепная: В.А. показал мои произведения нескольким литераторам, с мнением которых считался, в том числе обратился к наиболее заметным тогда поэтам - Вознесенскому и Евтушенко...

В один из дней ему приказали взять лопату, которую заранее приготовили, и она стояла на выходе, где его содержали. Немецкий солдат, который его конвоировал, приказал ему идти вперёд. Они прошли дальше от госпиталя. Немец остановил Наума и приказал рыть могилу. Он копал яму, а тот всё подгонял его. Конвоир уселся рядом с ямой, и в момент, когда он полез в карман за сигаретой, Наум изо всех сил ударил лопатой по его голове. Не раздумывая, он спихнул немца в яму, забрал автомат и долгое время пробирался из окружения к своим...

Заглядываю в Старый город. В чайхану. Надо прощаться со всеми этими живописными уголками. Все это через десяток лет исчезнет. Вид потрясающий. Старик с лицом короля. Жесты. Как пьют чай, едят. Живые «Будды»...

Ташкент преобразился. Грязный, неумытый город покрылся кучей розовых и нежно-белых садов. Во всех грязных, гнилых переулках — стены и притулившаяся к ним цветущая вишня. Чудесные дворики! Заглянешь — радостно на душе станет. Всюду — цветущая вишня, урюк, персики, миндаль. За городом потрясающие уголки, подобные замыслам Коро и Сислея. Боже мой, какие уголки!...

В доме 8 по Казарменному переулку в войну ворье поредело основательно, кого взяли, кто подался где потеплее да похлебнее, и уже в 1942-м блатная сила «покровская» стала близка к краху. Но свято место пусто не бывает – преимущества дома никуда не делись, и подвалы, чердаки, сарайчики, пристройки с 42-го года единицами, а к 45-му волной обжили инвалиды войны, подмяв остатки блатарей. «Покровские», но уже в ином качестве, восстановились, репутация дрогнула, но осталась, может, даже окрепла. Шрамы во все лицо, ожоги, искореженные шеи, кто без руки или уха, а кто и без ног, замотанные бинтами язвы, обильно харкающие, всегда с самокрутками в углу рта, все отвратительного специфического аромата, в шинелях, бушлатах, были и в полушубках...

Сегодня ночью была облава. В 3ч. ночи постучали в окно. Милиция. Два милиционера и узбек какой-то. Хозяин впустил. Они уже знали все обо мне. И мне ничего не оставалось, как соглашаться со всем тем, что соседи им передали. Держались грубо. Забрали документы и предложили сходить во 2-ое отделение. Там в отвратной форме начальник 2-ого отделения учинил мне допрос. Я ему в мягкой, почти заискивающей форме рассказал о себе, о больной Полине. Начальник выслушал. Глаза были подобны двум кусочкам льда. — Итак. Ваша национальность? — Еврей! Зачем это Вам? — Распоряжение Союза, что Вам следует выехать из Ташкента в 24 часа...