Мемуары

Булата Окуджаву я увидела в доме Стасика Рассадина. С моим мужем Геной Красухиным, или Генкой, как Булат его называл, они были знакомы давно – встречались в литературной студии «Магистраль», в Домах творчества. В трудную для Булата пору Гена написал и сумел опубликовать в журнале «Вопросы литературы» яркую статью о творчестве поэта. Если мне правильно помнится, это была полемическая статья – в ответ на неприязненные заметки Ст. Куняева, который находил в стихах Окуджавы неточности, ошибки, прямую безвкусицу...

 В коммуналке было 13 комнат, и на входной двери висели 13 кнопочных звонков. На двери была также прорезь для почты. Сразу напротив входа жили актеры еврейского театра Соня Биник и Арон Коган, которого свои звали Арончиком. Сначала Соня жила с актером Самуилом Латнером. После закрытия театра он стал столяром-краснодеревщиком. Соня с ним разошлась и вышла за добродушного, улыбчивого Арончика, у которого была дочь от первого брака...

Сначала задуман небольшой концерт. Будет играть Святослав Теофилович и читать Дмитрий Журавлев. Они дружили. Приглашенных человек десять, мы устроились в зале рядом, тут рояль, ждем еще гостей, звонок в дверь, Нина Львовна идет открывать, слышна иностранная речь, возвращается в комнату с двумя японцами. Концерт начинается чтением Журавлева: несколько текстов Зощенко, стихи Пушкина и вдруг «в память об Анне Андреевне»...

Мама мне рассказывала, как однажды в театр на спектакль «Разбойник Бойтре» пришёл один из высших партийных хозяйственников, приближённый Сталина и верный исполнитель всех его приказов Лазарь Моисеевич Каганович. Это был страшный 1937 год, когда миллионы людей оказывались в лагерях. Каганович тоже приложил к этому руку. И вот он пришёл за кулисы: «Мне стыдно, - говорил он. – Посмотрите на меня: я еврей, сын еврея. В нашем роду все были гордые, сильные, здоровые. А вы показываете нам евреев сутулых, слабых, хромых...

Еврейский театр находился на улице Малая Бронная. Студенческое общежитие – в другом конце Москвы, на улице Трифоновская, возле трамвайной линии. Там, на Трифоновке, стояли общежития студентов всех театральных школ, студий, техникумов, училищ и институтов. Это было самое лучшее, самое счастливое время в жизни моей мамы. В Москве были великолепные театры: Мейерхольда, Таирова, Вахтангова, МХАТ, Малый, имени Революции, Большой…

В октябрe 41-го немцы были всего в 27-ми километрах от Кремля. На машине - полчаса. На танке - час. Казалось, всё предрешено. И оставшиеся в городе люди думали о том, какой будет их жизнь - если будет - когда немцы войдут в Москву.  Уже случившееся, известное, было страшным, в сравнении с ним меркли все слухи, всё придуманное...