Проза

В ту ночь я пошёл на окраину, в район Симабара, только начавшийся разрастаться район гейш и проституток, где на окраинах и у ворот всегда можно было встретить нищего бродягу или разбойника, который в темноте попытается ограбить путника. Было холодно даже мне, а все бродяги, видать, попрятались по щелям, пытаясь хоть как-то согреться. Единственный нищий, которого я увидел, сидел на земле, прислонившись к столбу, и, когда я толкнул его ногой, повалился на бок с деревянным стуком. Он был мёртв давно и полностью окоченел на морозе. Я уже собрался возвращаться домой, когда заметил вышедшего из дверей маленькой дешёвой гостиницы, сдающей номера всякому сброду и местным проституткам, самурая и узнал его...

В середине девяностых я работала заведующей районной библиотекой в восточной части Бруклина. По субботам нам помогали коллеги из соседних бранчей (филиалов), которые были по уикендам закрыты. С тех пор прошло много лет, но одна из этих суббот прочно застряла в памяти и не даёт мне покоя. В этот день помогать нам явился новенький библиотекарь – Питер X. Все сразу на него уставились и тут же стыдливо отвели взгляды...

Не только в русской литературе, но и в мировой - имя Владимира Набокова - явление большое, сложное и всё еще не вполне понятное. В нем есть какая-то раздвоенность. Он был писателем русским, но не совсем. Американским? Тоже не совсем. Русские критики и читатели находили в его произведениях нечто чужое, иностранное, не свойственное русской литературе: холодность, равнодушие к «маленькому человеку», к его страданию. То есть - отсутствие «русской души». А иностранцы находили в этих же произведениях нечто русское: одержимость, патологические черты характеров его героев (не от Достоевского ли?), и так же толстовскую сосредоточенность на деталях...

Я работал в геофизической экспедиции, и в тот день ехал с объекта домой на своем стареньком джипе. Вдруг мотор захрипел, чихнул и умолк. Я выдернул ключ зажигания и спрыгнул на дорогу. И тут же почувствовал что-то неладное, нагнулся, положил ладони на землю и мои пальцы вздрогнули, как будто их ударило электрическим током...

Только исключительность восприятия заставляла меня в каждом случае искать возможности встреч, выскальзывать из дома. Как мелкий воришка, тыришь у семьи время, внимание, спокойствие. Особенно я негодовала после счастливых мгновений моих встреч при возвращении в бесконечный быт. Из-за отсутствия желанных слов, за невнимание, за непонятные задержки. Кажется, что совершенно недостаточна полученная радость скрываемой встречи в сопоставлении с прегрешениями мужа. Показала бы ему... В тот момент нет прощения. Я часто скандалила и мучилась, подозревая мужа в двойной жизни. Я не могла перенести этого и строго следила за любыми подозрительными моментами...

Вспоминая своего Батю – Отца, я всегда вижу его живым, таким, как на фотографии, стоящей на полке над моим письменным столом, за которым я сочиняю свои рассказы. На этой фотографии Батя улыбается, и мне кажется, что в этот момент ему было хорошо. Я не знаю, много ли было в жизни отца счастливых часов или дней. Ведь жизнь его была нелегкой и жил он в очень непростое время...

Крышечка синяя – простокваша, крышечка зеленая – кефир, а белая – молоко. Были еще бутылки с непонятными красными в полоску крышечками, но память не сохранила, потому что редко покупал я эти бутылки. Семья наша вела молочный образ жизни. Как к священному обряду относились вечерний стакан кефира. Отец пил, размешивая кефир с сахаром. Поэтому кефира покупали много и часто. Только бабушка не пила кефир. Она пила чай и кушала черный хлеб, густо смазанный гусиным смальцем...