Проза

В середине девяностых я работала заведующей районной библиотекой в восточной части Бруклина. По субботам нам помогали коллеги из соседних бранчей (филиалов), которые были по уикендам закрыты. С тех пор прошло много лет, но одна из этих суббот прочно застряла в памяти и не даёт мне покоя. В этот день помогать нам явился новенький библиотекарь – Питер X. Все сразу на него уставились и тут же стыдливо отвели взгляды...

Не только в русской литературе, но и в мировой - имя Владимира Набокова - явление большое, сложное и всё еще не вполне понятное. В нем есть какая-то раздвоенность. Он был писателем русским, но не совсем. Американским? Тоже не совсем. Русские критики и читатели находили в его произведениях нечто чужое, иностранное, не свойственное русской литературе: холодность, равнодушие к «маленькому человеку», к его страданию. То есть - отсутствие «русской души». А иностранцы находили в этих же произведениях нечто русское: одержимость, патологические черты характеров его героев (не от Достоевского ли?), и так же толстовскую сосредоточенность на деталях...

Я работал в геофизической экспедиции, и в тот день ехал с объекта домой на своем стареньком джипе. Вдруг мотор захрипел, чихнул и умолк. Я выдернул ключ зажигания и спрыгнул на дорогу. И тут же почувствовал что-то неладное, нагнулся, положил ладони на землю и мои пальцы вздрогнули, как будто их ударило электрическим током...

Только исключительность восприятия заставляла меня в каждом случае искать возможности встреч, выскальзывать из дома. Как мелкий воришка, тыришь у семьи время, внимание, спокойствие. Особенно я негодовала после счастливых мгновений моих встреч при возвращении в бесконечный быт. Из-за отсутствия желанных слов, за невнимание, за непонятные задержки. Кажется, что совершенно недостаточна полученная радость скрываемой встречи в сопоставлении с прегрешениями мужа. Показала бы ему... В тот момент нет прощения. Я часто скандалила и мучилась, подозревая мужа в двойной жизни. Я не могла перенести этого и строго следила за любыми подозрительными моментами...

Вспоминая своего Батю – Отца, я всегда вижу его живым, таким, как на фотографии, стоящей на полке над моим письменным столом, за которым я сочиняю свои рассказы. На этой фотографии Батя улыбается, и мне кажется, что в этот момент ему было хорошо. Я не знаю, много ли было в жизни отца счастливых часов или дней. Ведь жизнь его была нелегкой и жил он в очень непростое время...

Крышечка синяя – простокваша, крышечка зеленая – кефир, а белая – молоко. Были еще бутылки с непонятными красными в полоску крышечками, но память не сохранила, потому что редко покупал я эти бутылки. Семья наша вела молочный образ жизни. Как к священному обряду относились вечерний стакан кефира. Отец пил, размешивая кефир с сахаром. Поэтому кефира покупали много и часто. Только бабушка не пила кефир. Она пила чай и кушала черный хлеб, густо смазанный гусиным смальцем...

Он старался не обращать внимания на зудящую ногу, где сокращение каждой мышцы отдавалось резкой болью. Ему хотелось, чтобы капитан как можно скорее вышел из палаты и позволил расслабиться. Но тот, словно на зло, тянул время и наслаждался пыткой. Ручка выскальзывала из вспотевшей ладони, но он выцарапал последние слова и поставил подпись...