Ну, вот, кажется, уже всё, до последнего человека, ушло поколение, которое в окопах берегло и не пускало на раскурку его военные газетные статьи. Некому теперь оценить и значение его воспоминаний, всколыхнувших общество немалой частью открывшейся правды. Ибо новые поколения, презирая титанические усилия боровшегося с цензурой Эренбурга, потребовали полной, окончательной правды. Ну, да, он был и замечательным прозаиком, и уж хотя бы роман "Хулио Хуренито" из истории отечественной словесности ХХ века не изъять. И всё же сам он, лишенный чрезмерных иллюзий, считал себя средним писателем, который не может писать "в стол" и потому необходимо печататься - со всеми вытекающими последствиями. Что ж, если иметь в виду фон эпохи, т. е. присутствие рядом столь выдающихся писателей-современников, так оно и есть. Что же остаётся в итоге? Стихи!
Недаром их благословил Брюсов. Недаром, преодолевая свои фобии, их высоко ценил Блок. И недаром Гумилев с обычной для него прозорливостью предрек дальнейшее развитие поэтики Эренбурга.
В итоге, несмотря на груду слабых, хотя и предельно откровенных, по существу дневниковых стихотворных записей разных лет, Эренбург - крупный русский поэт. А судить поэтов надо по лучшим стихотворением. Лучшие эренбурговские написаны в пору испанской войны и Великой Отечественной.
А ведь Эренбург и хотел остаться в родной литературе именно как поэт. И так оно и вышло, это ему удалось. И он не был безучастен к дальнейшей судьбе отечественной поэзии... Я бесконечно благодарен за ответ мне, шестнадцатилетнему, приславшему плохие стихотворные опыты (видный исследователь творчества Эренбурга засвидетельствовал, что писал сам Илья Григорьевич, а не секретарша, усвоившая определённый шаблон). Кроме утешительных слов с утверждением, что и большие поэты начинали с неудачных стихов, там содержалась мысль чрезвычайно важная для самого Эренбурга: "Стихами можно выразить то, чего нельзя передать прозой". Постепенно я признавал правоту Эренбурга и жизнь спустя еще стою под этим знаменем.
ЭРЕНБУРГ
Хватался за стихи, откашляв
Табачный дым, газетный чад,
И становился стих неряшлив –
Слова не дышат, а кричат!
Но лишь презренье к неживому
Его вело, и столько раз
Под силой, ломящей солому,
Он выпрямлялся и не гас.
Дивились в коридорах ТАССа,
Как зажигать умел сердца,
Но стихотворцем с Монпарнаса
Он оставался до конца.
И сквозь призывы агитпропов
Полки за Волгу и Двину
Несли, вставая из окопов,
Незримой лирики волну.
