Жонглирование, распространенное в цирках и на уличных площадях, славное и на Западе и на Востоке, имеет древнюю историю. Но окончательно в особое ремесло превратилось в средневековой Франции, где жонглер был помощником трубадура, и манипулирование шарами следовало за проникновенным пением перед балконом Прекрасной Дамы. Почтения этот вспомогательный промысел не вызывал. Но тут вспоминается трогательный рассказ "Жонглер Богоматери", принадлежащий перу Анатоля Франса, сего неверующего богослова. Богомольный жонглер понял, что может принести в дар Деве Марии только свои фокусы и тайком в пустынном храме показывал свое искусство Её образу. Был застигнут за этим непотребным занятием оравой монахов. Но они увидели, что изображение ожило и сошло с пьедестала. И Приснодева своим платком отерла пот на челе усталого циркача.
Ремесло поэта (даже не трубадура), по-своему "жонглирующего" словами, видимо, всё-таки из того же ряда. И вот мы, принадлежащие к определённому цеху, тоже - "жонглеры Богоматери".
Из стихов о жонглировании выбираю два межировских. С героем второго, Вадимом Люмаром, знаменитым мотогонщиком по вертикальной стене, я был знаком. Сидя на мчащемся мотоцикле, он еще беспрерывно занимался жонглированием... Учил меня прыгать с тринадцатого этажа, соскальзывая с дерева на дерево. Но тщетно. И я ещё жив. Но это не значит, что ремесло поэта безопасно.
Александр МЕЖИРОВ (1923 - 2009)
* * *
Москва. Мороз. Россия.
Да снег, летящий вкось.
Свой красный нос,
разиня,
Смотри не отморозь!
Ты стар, хотя не дожил
До сорока годов.
Ты встреч не подытожил,
К разлукам не готов.
Был русским плоть от плоти
По мыслям, по словам, —
Когда стихи прочтете,
Понятней станет вам.
По льду стопою голой
К воде легко скользил
И в полынье веселой
Купался девять зим.
Теперь как вспомню — жарко
Становится на миг,
И холодно и жалко,
Что навсегда отвык.
Кровоточили цыпки
На стонущих ногах...
Ну, а писал о цирке,
О спорте, о бегах.
Я жил в их мире милом,
В традициях веков,
И был моим кумиром
Жонглер Ольховиков.
Он внуком был и сыном
Тех, кто сошел давно.
На крупе лошадином
Работал без панно.
Юпитеры немели,
Манеж клубился тьмой.
Из цирка по метели
Мы ехали домой.
Я жил в морозной пыли,
Закутанный в снега.
Меня писать учили
Тулуз-Лотрек, Дега.
АПОЛОГИЯ ЦИРКА
Всё меняется не очень, —
Следует за летом осень,
И за осенью зима,
И вослед за светом — тьма.
Был когда-то цирк бродячим,
Сделался передвижным.
И смеемся мы и плачем,
Всюду следуя за ним.
Ничего не изменилось,
Просто этим стало то,
Снится мне, как прежде снилось,
Штопаное шапито.
Он ишачил на Майдане,
Стал трудиться у метро.
То же вечное мотанье
Незапамятно-старо.
Не дают ему работать
(Прежде был городовой)
И с него сбирают подать,
Гонят улицей кривой.
Но никем не победима,
Ныне, присно и вовек
Мотогонщика Вадима
Труппа — восемь человек.
Перед публикой открыта
Нищенского реквизита
Роскошь пестрая его,
Бедной жизни торжество.
Бедной жизни добровольцы,
В мире вашем я гостил.
Там летят под купол кольцы,
Как мистерия светил.
Всё меняется не очень,
Следует за летом осень,
Как начало и конец, —
И летят все те же восемь
Пламенеющих колец.
Чтоб девятое прибавить,
Надо пальцы окровавить,
Перемочь такую боль.
Новую набить мозоль.
Низко публика поникла
Над грохочущей стеной,
Над орбитой мотоцикла
Зачаженно-выхлопной.
Я не слишком в этих тайнах,
Но без памяти люблю
Зрителей твоих случайных,
Мотогонщиков отчаянных,
Низко никнущих к рулю.
Я люблю кураж Вадима,
Выхлоп дыма и огня,
До сих пор непобедима
Эта «горка» — на меня.
Он, танцуя в ритме вальса,
Под перегазовок шквал,
Со стены сырой срывался,
Кости, падая ломал.
Облупился дом-вагончик,
И болеет мотогонщик, —
Вертикальная стена
За пустырь оттеснена.
Но, красиво-некрасивый,
Он появится опять,
Чтобы вновь над культом силы
В клоунаде хохотать.
Кто он?
Клоун?
Или Будда?
Улыбающийся, будто
Понял тайну мысли той:
Мир спасется красотой.
Храм дощатый,
Одноглавый,
В час треклятый,
Помоги!
Я люблю твои булавы
С тусклым проблеском фольги.
Узкой проволокой жизни,
Чтобы я не падал ввысь,
Подо мной опять провисни
Или туго натянись.
Над манежем вновь и снова
Слово «ап!» — всему основа.
Мир содеян по нему.
Всех, кто здесь бросал булавы,
Ради их безвестной славы
Этим словом помяну.
Этим словом цирк помянем,
Представляющийся мне
Постоянным состояньем
Всех живущих на земле.
Цирк передвижной, гонимый,
Мирового бытия
Образ подлинный, не мнимый,
Мной любимый. Жизнь моя.
