Благословленное церковью празднование в честь перенесения мощей благоверного царевича Димитрия из Углича в Москву 16 июня 1606 года. Задуманное при царе Василии Шуйском в плане противодействия множащимся самозванцам... Тут вечная и роковая загадка российской истории. Одно во всей этой кровавой эпопее несомненно: Борис Годунов историками и писателями оклеветан. Убийц к малолетнему царевичу он (и никто!) не подсылал. Тем более что Ирина, сестра Бориса и супруга царя Феодора Иоанновича, в то время была беременна, и, кабы неудачные (чего нельзя было предвидеть!) роды прошли успешно и явился бы на свет мальчик, его права были бы безусловно предпочтительней прав Дмитрия, сына от греховного с церковной точки зрения брака Ивана Грозного с седьмой(!) женой. Уже при четвертом браке живого царя попы в ужасе отпевали... В дальнейшем Борис предлагал русский престол Габсбургам при условии крещения принца в православие, что на беду было немыслимо в эпоху Контрреформации. Однако, как известно, История принадлежит действующей администрации....
Так или иначе, трагическая смерть зарезавшегося при игре "в ножички" болезненного царевича, гибель, повлекшая за собою неисчислимые печальные последствия, вызывает жалость к нему. Из ряда существующих о нем стихотворений Серебряного века (все по-своему замечательны) выбираю умилённое, а не декларативное, вписанное в пейзаж кузминское. Между прочим, восхищавшее Мандельштама.
Михаил КУЗМИН
ЦАРЕВИЧ ДМИТРИЙ
Давно уж жаворонки прилетели,
Вернулись в гнезда громкие грачи,
Поскрипывают весело качели.
Еще не знойны майские лучи.
О май-волшебник, как глаза ты застишь
Слезою радостной, как летом тень!
Как хорошо: светло, все окна настежь,
Под ними темная еще сирень!
Ах, пробежаться бы за квасом в ледник,
Черемуху у кухни оборвать!
Но ты — царевич, царский ты наследник:
Тебе негоже козликом скакать.
Ты медленно по садику гуляешь
И, кажется, самой травы не мнешь.
Глядишь на облако, не замечаешь,
Что на тебя направлен чей-то нож.
Далекий звон сомненья сладко лечит:
Здесь не Москва, здесь тихо и легко…
Орешки сжал, гадаешь: чет иль нечет,
А жаворонки вьются высоко.
Твое лицо болезненно опухло,
Темно горит еще бесстрастный взгляд,
Как будто в нем не навсегда потухло
Мерцанье заалтарное лампад.
Что милому царевичу враждебно?
На беззащитного кто строит ков?
Зачем же руки складывать молебно,
Как будто ты удар принять готов?
Закинул горло детское невинно
И, ожерельем хвастаясь, не ждет,
Что скоро шею грозно и рубинно
Другое ожерелье обовьет.
Завыли мамки, вопль и плач царицы…
Звучит немолчно в зареве набат,
А на траве — в кровавой багрянице
Царя Феодора убитый брат.
В заре горит грядущих гроз багрянец,
Мятеж и мрак, невнятные слова,
И чудится далекий самозванец
И пленная, растленная Москва!
Но ты, наш мученик, ты свят навеки,
Всю злобу и все козни одолев.
Тебя слепцы прославят и калеки,
Сложив тебе бесхитростный напев.
Так тих твой лик, тиха святая рака,
И тише стал Архангельский Собор,
А из кровавой старины и мрака
Нам светится твой детский, светлый взор.
Пусть говорит заносчивый историк,
Что не царевич в Угличе убит,
Все так же жребий твой, высок и горек,
Димитрий-отрок, в небесах горит.
О вешний цвет, на всех путях ты нужен,
И в мирный, и в тревожный, смутный миг!
Ведь каждая из маленьких жемчужин
Твоих дороже толстых, мертвых книг.
О убиенный, Ангел легкокрылый!
Ты справишься с разрухой и бедой
И в нашей жизни, тусклой и унылой,
Засветишь тихой утренней звездой.
