26 сентября — 95-летие Александра Петровича Межирова. Лично для меня ценно все, что осталось в архиве Межирова, все записи, обрывки. Ярослав Смеляков, хваля лучшее, заметил, что ему интересны и неудавшиеся межировские стихи... Однако, новонайденные стихотворения (моя благодарность Зое и Елене Афанасьевне!) не кажутся мне рядовыми. В них удержан звук и сохранился жизненный порыв (то, что Бергсон называл "élan vital "). Кроме того и содержание отнюдь не устарело.
Это стихи свободного человека. Впрочем, он и всегда внутренне был свободен. Я скуп на похвалы, но рад, что однажды сказал Александру Петровичу: "Вам не приходится стыдиться чего-либо написанного!" И помню, что он был тронут моей надписью на книге:"Межирову, самому радикальному поэту".
Зоя Межирова: «По кругам имперского распада...» Неизвестные стихи Александра Межирова
"НОВАЯ ГАЗЕТА". Среда. № 106. 26. 09. 2018
Эта подборка, наверное, последняя с еще совсем неизвестными для читателей стихами Межирова. И с одной стороны радостно, что все они уже опубликованы, но и грустно, потому что закончилось время поисков и появления, может быть, нового звука его поэтического голоса.
Он любил строчки Пастернака «Не надо заводить архива,/ Над рукописями трястись…», да и не заводил, и тем более не трясся над ними. Но рукописей много. И самих архивов оказалось несколько, и совершенно разрозненных — оставленный в Москве и в Портленде, и в Нью-Йорке, где он жил в Америке. «Приличествуют жалобы тебе ль,/ Чья жизнь прошла, казалось бы, в забавах./ Ты был рабом, изгоем, а теперь/ Окажешься изгнанником вдобавок…» — написал он о себе в США. Тоскуя по родному пространству, он следил за происходящим, томясь событиями, живя заботами земли, за свободу которой в Великую Отечественную воевал и проливал кровь. «Он и теперь к России,/ Как и тогда, приник./ Она ему родник,/ И крест, и гнет вериг». Так я сказала о его горестных раздумьях и неотвязных «слепых наплываньях» (Набоков) отчизны.
Стихи публикуемой подборки были не так давно обнаружены вдовой поэта и моей мамой Еленой Афанасьевной Межировой в нью-йоркских рукописях. Она попросила передать их в «Новую газету», в свои 97 лет живя в той же манхэттенской квартире и неторопливо разбирая уже остатки архива. Конечно, она не архивный работник, поэтому так раздроблено и не регулярно появляются в печати его стихи.
Межиров уехал из России весной 1992 года и, похоже, что все стихи этой публикации написаны в Америке. Он принципиально не ставил дат, делал это исключительно редко, потому что считал, что стихотворение, если оно удалось, уже существует в вечности, порой предсказывая во времени события грядущего. «Волнует тот, кто сам волнуется…», — написал Аристотель в «Поэтике». А мысли… Мысли всякие бывают, как говорил Межиров. Но убедительны они — только поддержанные внутренней музыкой строк. Только она — доказывает и утверждает.
Командировки
Ради галочки летая,
В разных «Боингах» и «Ту»,
Ради галочки болтая
Всяческую ерунду.
1972 г.
Это были скверные полеты.
Облака. Туман.
Редко-редко — звук правдивой ноты.
В остальном — обман.
Выездной осколок фальшфасада,
Что тебя вело
По кругам имперского распада,
Сквозь добро и зло…
Если войско на плацу весеннем
Строится в каре,
Ничего, товарищ, не изменим
При плохой игре.
При плохой игре хорошей миной
Царства не спасешь,
И любая правда станет мнимой,
Превратится в ложь.
Прах войны холодной отряхая,
Лондоном дыша,
Понимал — игра была плохая,
Мина — хороша.
И еще случайное, другое,
Молния и гром.
Под одним зонтом над Темзой трое,
Под одним дождем.
2001 г.
* * *
Страна больна. Подхвачена простуда
В чернобольском снегу.
И вот не в силах я уйти отсюда,
Остаться не смогу.
Чернобыль духа, бормотуха, глухо
Слова звучат.
Растерянность, смятенье и разруха,
Охотнорядский чад.
И нету в доме ни врага, ни друга,
Апартамент пустой
И не удивлена моя прислуга
Стерильной чистотой.
Такой порядок у меня в квартире,
Как будто в ней никто и не живет.
И нет меня ни в Граде и ни в Мире,
Моих часов и дней закончен счет.
Минуту лишь на кухне похлопочет,
Поддон протрет.
А за уборку деньги брать не хочет
И не берет.
А денег у меня полно. Недаром
Когда-то от инфляции погиб
Рим и взметнулся над ее угаром
Атомный гриб.
* * *
Беспрекословной власти жаждет
каждый
В Совете и беспомощен Закон,
Покамест к федерации однажды
Сама не прирастет частица «кон».
И потому дела в Совете плохи,
Что за столом Совета и страны
Сидят совсем не пасынки эпохи,
А единоутробные сыны.
Равно с другими жаждут диктатуры,
Где для себя наметили места,
И Ярин-барин, тунеядец хмурый,
И Ельцин, что в мешке упал с моста.
Издалека
Все держалось на страхе, на плахе, —
Но когда чуть ослабли они, —
Запылали твои Карабахи,
А за ними вослед и Чечни:
По Леонтьеву — возраст империй,
А по утренним сводкам — потери,
А потерю попробуй верни…
Часть проезжая скована льдом.
А в Лебяжьем проулке седом
Дом доходный, Михалковский дом
Повидал всевозможные виды,
И стоит, опираясь с трудом
На старинные кариатиды.
Тьма кромешная. Грохот и вой.
Океанской волной штормовой
Побережье накрыто Флориды.
2000 г.
* * *
Бильярдная на Амстердам авеню
в Нью-Йорке,
Мужчины в «Ролексе»,
женщины в норке.
И неподалеку от входа находится там
Пуловский стол по прозвищу
Чайна-таун.
И постепенно я понимать начинаю,
Что он, этот стол, всецело
принадлежит Китаю.
На нем в молчаньи играют
высокие и худые
Китайцы какие-то молодые.
Играют они пока что довольно слабо,
Но в перспективе у них —
мировая слава,
Потому что они с утра
и до ночи поздней
Играют все молчаливей и все серьезней.
1997 г.
* * *
Тот, кто был на Соловках туристом
Или зэком, понял, что раскол
Зародился в том краю лесистом
И по всей истории прошел.
Русская история угрюма,
На себе замкнутая смутна,
Вся она — раскол — от Аввакума
Вплоть до Горбачева-Ельцина.
От раскола все ее идеи,
Вся возня и смута от него,
Никакие пришлые злодеи
В ней не изменили ничего.
Что сейчас в России происходит?
Просто продолжается раскол.
Протопоп в костер спокойно входит,
Так же бос и так же полугол.
* * *
История Судьбы
Народа и страны
Составлена, дабы
Взглянуть со стороны.
Со стороны видней
Тысячелетья дней.
Слышней часы веков
И скрежеты оков.
Согбенный виден вид,
Его который раз
Темница распрямит,
Как распрямляла нас.
* * *
Только на старости лет
я дополнительно понял впервые:
Комплексом неполноценности
порождены
Хемингуэй и Джек Лондон,
Лотрека мазки
цирковые
И восхваленья Таманцева, Лоуренса
и войны.
Ну и, конечно, все бредни мои
о боксерах,
Теодорах, маркёрах,
чья доблесть не всем по плечу.
Ну и, конечно, баллады, баллады,
в которых
По вертикальной стене
без глушителя
на мотоцикле качу.
Верить хочется мне,
что мечтатель,
читатель немногий
Не осудит за это ущербную лиру мою.
Комплексу неполноценности
кланяюсь в ноги,
Силу в слабости черпаю
и, почерпнув, отдаю.
