Надвигается грозный гул одного предстоящего юбилея и неизбежного массового паломничества в Гуляй-Поле. «В красный день календаря», 7 ноября будет отмечено 130-летие Нестора МАХНО. Как могут убедиться читатели моей страницы, я в общем-то далек от политики (хоть и имею о её событиях какие-то самодельные мнения) и пишу, в основном, о поэзии, живу в сфере, куда более мне близкой и знакомой. Однако, замечу, что Нестор Иванович писал стихи. Правда, прямо скажем, дрянные (в отличие от высокоодаренного, хотя и окаянного Петлюры, чьё место в украинской поэзии ведомо специалистам, а уж творчество Махно всецело принадлежит нашей словесности, ибо нынешний юбиляр - украинского языка не знал и писал исключительно по-русски). Впрочем, его вариант известной песни «Любо, братцы, любо…» в оны годы имел успех и распевался едущими на тачанках сподвижниками.
Все же массовое сознание подавлено созданными агитпропом лживыми репутациями. Нестор Иванович, конечно, человеком был нелегким и с неоднозначной (любимое теперь депутатское словцо) биографией. Когда он в Париже навестил на дому Алданова, имея в виду попросить его квалифицированной помощи в написании мемуаров, Марк Александрович выпрыгнул из окна, чтобы избежать прикосновения к руке, обагренной кровью. Но были и остались(!) и у Махно свои почитатели в интеллигентной среде. Юный Тарковский, приехавший в Москву из Елисаветграда (тогда Зиновьевска – переименования всё продолжаются), однажды обмолвился случайной соседке по квартире: «Мое детство прошло в Новороссии среди разгула банд Махно». Это вызвало негодование, и соседка сказала: «Нестор Иванович был благородным и чистым человеком. И он лучше Вас знал литературу, философию и музыку!». Тарковский не знал, что эта дама служила в махновском штабе и была прототипом Раисы Николаевны из поэмы Багрицкого «Дума про Опанаса». Всё же бессмертен укоренный на русской почве «шевченковский» стих этой поэмы:
Где широкая дорога,
Вольный плёс днестровский,
Кличет у Попова лога
Командир Котовский.
Он долину озирает
Командирским взглядом,
Жеребец под ним сверкает
Белым рафинадом.
Жеребец подымет ногу,
Опустит другую,
Будто пробует дорогу,
Дорогу степную.
А по каменному склону
Из Попова лога
Вылетают эскадроны
Прямо на дорогу...
От приварка рожи гладки,
Поступь удалая,
Амуниция в порядке,
Как при Николае.
Головами крутят кони,
Хвост по ветру стелют:
За Махной идёт погоня
Аккурат неделю.
В конце концов это дело историка сказать, кто на деле из двух персонажей поэмы, Махно или Котовский, был подлинным и честным революционером, а кто бандитом. Но в стихе, и вдохновенном, и роскошном, переданы ритм погони и отдаленный гул Гражданской войны... Махно («Номах») является также и подлинным героем есенинской «Страны негодяев»…
Я родился у немолодых родителей, которым было что порасказать непредвиденному позднему сыну. Мой будущий отец проживал в Екатеринославе (ныне это, долго бывший Днепропетровском, город Днепр!), где за время гражданской войны власть сменилась двадцать два или двадцать три раза. Будучи мальчиком, он сидел на заборе и увидел Махно, едущего по мостовой на велосипеде (видимо трофейном). За ним поспешали по тротуару адьютанты. На перекрестке выбежав мальчишка-газетчик и, заглядевшись на велосипедиста, споткнулся и упал под велосипед. Свитские, решив, что это первый акт покушения на батьку, выхватили шашки. Но все быстро выяснилось. Махно помог газетчику подняться, собрал его газеты, и на прощанье вручил ему конфетку. И поехал дальше. «…больше ничего /Не выжмешь из рассказа моего…». Но вождь последней на Руси Крестьянской войны, прямой наследник Болотникова, Разина, Булавина и Пугачева, в старых советских фильмах изображаемый старым и сиплым вампиром-сифилитиком, ведомым под руки двумя палачами (ныне авторы сериала ударились в другую крайность, и Н.И. в них – юноша-лукавец с нежной чарующей улыбкой), запомнился моему отцу бодрым молодым человеком с роскошными волосами до плеч и зорким оком.
В Гражданской войне всеми сторонами пролиты реки крови. Проклинают, и справедливо, красный террор, но, простите, был же и белый! Зеленые и черные тоже были хороши. Немыслимо все это оправдывать. Притом заметим, что гражданская война тем и занимается, что истребляет идеалистов каждой из противоборствующих партий. Вследствие чего, окончательно утвердившиеся у власти кадровики придают террору еще большую «массовидность»…
В рамках революционной этики безусловный интернационалист Махно, лично застреливший погромщика атамана Григорьева, был честен, справедлив, демократичен. И был бескорыстен. Вообще анархия (быть может, тайная мечта того русского народа, каким он был) – дело святое. Но ведь всё это утопия! Да и дорогостоящая. Особенно в краю, где, по выражению А.Ф. Кони, «нет не только правосознания, но даже правоощущения». И тут утопией кажется другая мечта – о справедливом суде и непродажной полиции. В общем: «Суди меня, судья неправедный!»
Ниже следуют два мои стихотворения.
Михаил СИНЕЛЬНИКОВ
Гуляй-Поле
И в огне, и в нынешнем угаре
Старые мечтанья не мертвы,
Выплывают эти сны и хмари
Из неизъяснимой синевы.
Долговечней крупповского танка
И, возможно, что ещё цела,
Нестора Иваныча тачанка
На глухой околице села.
Облупились выцветшие розы,
Надломились годы и века,
Позабылись войны и колхозы,
Но крепка морёная доска.
Этот обод лопнувший потрогав,
Вдруг припомнишь, как учил Толстой
Не служить и не платить налогов,
Жизнью жить бесхитростно простой.
Как шагал Кропоткин в равелине,
Как, нахмурен и тяжелолиц,
О твоей мечтал бездонной сини,
О Земле, не знающей границ.
2015
Семейная память
Опохмелившись вихрем после пьянки
И всё ещё томясь от первача,
История промчалась на тачанке,
Нещадно пулемётами стуча.
И хлеборобов буйная орава,
Как наважденье от цыганских карт,
Врывалась в сон Екатеринослава
И грабила управу и ломбард.
Был мальчиком, сидящем на заборе,
Мой будущий отец, и видел он:
Социализма золотые зори
Воспламеняют дальний небосклон.
Оплакивало «яблочко» трёхрядка
И выкупалось из тюрьмы жульё,
Повсюду бушевала Мать Порядка,
Который был ужаснее её.
2018
