За руку с телепатом. Мои встречи с Вольфом Мессингом

Опубликовано: 5 сентября 2016 г.
Рубрики:

До сих пор о Вольфе Мессинге пишут и говорят много, выходят книжки, делают ТВ и радиопередачи, возникают и исчезают какие-то родственники. Суеты вокруг него куда больше, чем этот, в общем-то скромный в личной жизни, человек мог бы желать. Истории о нём носит сильно конъюнктурный характер и полны множеством слухов, фантазий и полной чепухи.

В последние годы его жизни, несмотря на разницу в возрастах, мы дружили, хотя видеться нам приходилось не часто. Я в Москве бывал наездами, а он, забыв про шаткое здоровье, много колесил по стране с концертами. Но всё же, когда мы могли, встречались, переписывались, говорили по телефону. Мне кажется, что мы неплохо знали и понимали друг друга – он называл меня своим «лучшим индуктором», кстати, совершенно безосновательно. И теперь, более чем через 40 лет после его смерти, я решил поделиться тем, что помню об этом славном и необычном человеке.

Познакомился я с Вольфом Григорьевичем на его концерте в Свердловске в 1968 году. Попасть на его выступление было невероятно сложно, однако какими-то правдами или неправдами моя мать раздобыла два билета. Один отдала мне, а другой - моей бабушке, которой в то время было 74 года. Бабушка была тёртый калач, и её трудно было чем-то удивить. На всё у неё был один ответ: «Ты думаешь при Николае (то есть, при царе) я этого не видела?». И действительно, повидала и претерпела она немало. Жизнь прожила трудную, в постоянной борьбе за выживание, потеряла на фронте сына, а муж её (мой дедушка) много лет провел в лагерях. Чтобы лучше понять дальнейшее изложение – вот два случая из её жизни.

В далёком, эдак в 1920-м году, когда она жила в Витебске и работала на фабрике, её вызвали в городской отдел ВЧК и тамошний начальник сказал:

- Ты баба молодая, энергичная и с головой. Вот мы тут с товарищами подумали и решили выдвинуть тебя на ответственную должность. Назначаем тебя главным агрономом Белоруссии. Завтра и приступай!

Тут она, несмотря на солидность этого славного учреждения, не могла удержаться от смеха: - Да вы что, серьёзно? Какой же из меня агроном? Я ведь городская - свёклу от берёзы не отличаю… Вы уж кого пограмотнее поищите.

- Ах, вот ты как! Не желаешь подчиняться революционной дисциплине?! – разозлился этот товарищ в кожанке и хлопнул револьвером об стол: - Я вот тебе щас пущу пулю в лоб - и враз у тебя грамотности-то прибавится!

Он бы и пустил, не впервой ведь. Что она могла сделать? Сказала «еду», взяла мандат и верхом на лошади поехала по деревням. Но была с умом, поэтому приехала она в первую деревню, нашла самого знающего крестьянина и попросила, чтоб он ей объяснил, что надо в это время года делать? Какие полевые работы? Что, когда и как сажать и прочие премудрости сельского дела. Всё в книжечку записала и поехала в другую деревню. Там собрала мужиков и уже, как заправский агроном, стала давать им указания: что и как в поле делать, что и как сажать, и так далее. Удивлялись мужики – городская, а ведь как всё доподлинно знает! Так целый год и проработала агрономом, пока не отпустили.

Другой случай был пострашнее. К концу 1938-го мой дедушка уж целый год как был на свободе и только-только в себя начал приходить после лагеря. А надо сказать, что бабушка в молодости была очень собой хороша. Люди говорили, что похожа она на грузинскую княжну: высокая, стройная, с  черными вьющимися волосами и большими карими глазами. Да и вела себя соответственно, по-княжески. Многие на неё заглядывалась, и на беду приглянулась она и местному уполномоченному НКВД.

Стал он к ней подъезжать и делать всякие недвусмысленные предложения. Но она ему прямо сказала: «Отвали и не приставай. У меня муж есть и никто, кроме него, мне не нужен». На что уполномоченный так язвительно ей ответил: «Ну, твой муж – моя забота, с ним-то мы быстренько управимся». И той-же ночью за дедушкой пришли, допросили с пристрастием и дали десятку по 58-й статье. Затем отправили его по этапу в Якутск - самое холодное место на этой планете.

После этого бабушка подкараулила в подъезде того самого НКВДешника, своей железной рукой взяла его за горло, к стене придавила и в ухо прошипела: «Мужа моего в ад отправил, сам за ним и пойдешь». Потом сделала нечто в те годы немыслимое и смертельно опасное. Оставила с соседями детей - мою будущую мать и её брата - и поехала в Москву на приём к Калинину жаловаться на НКВД. На удивление, Калинин её принял, выслушал и сказал, что разберутся. Непонятно,  действительно ли Калинин помог или  удачно подоспели перемены и чистки, которые повёл Берия после снятия Ежова. Этого негодяя уполномоченного вскоре арестовали и расстреляли, а дедушку через полгода выпустили. Вернулся он из Якутии домой совсем обмороженный, долго и тяжело болел, а когда с фронта похоронка на сына пришла, умер не дожив до 54-х лет.

Теперь вернёмся к нашей теме. Вот моя мать и решила послать мою бывалую бабушку на выступление Мессинга, надеясь, что при Николае она такого видеть не могла и он её хоть чем-то сможет удивить. Поехали мы с ней вдвоём на концерт. На улице у входа в Филармонию стояла толпа, искали лишнего билетика - дело совершенно безнадёжное. Мы прошли в зал, уселись на свои места в пятом ряду, и представление началось.

На сцену вышла сухощавая дама с невыразительным лицом. Это была ассистентка Мессинга Валентина Иосифовна Ивановская. Как было предписано Госконцертом, чтоб не дай Бог кто-то не заподозрил здесь сверхъестественные силы, она вначале произнесла речь о том, что все последующие «психологические опыты» вполне объяснимы современной материалистической наукой в соответствии с учением Маркса и Энгельса. Она также сказала, что зрители из зала могут задавать артисту любые задания на записках, а выбранное жюри на сцене подтвердит, так ли Мессинг всё сделал. Были и небольшие ограничения, например, ему нельзя давать задания что-то написать.

После этого вступления, из зрителей набрали человек пять жюри, которые заняли свои места на сцене, и наконец под бурные аплодисменты вышел сам маг. Это был невысокий человек, лет под 70, с морщинистым лицом и густыми вьющимися, как проволока, седыми волосами.

Вид у него был какой-то нервный, взвинченный. Перед началом опытов он решил сам поговорить о своих способностях, о чтении мыслей, предсказаниях будущего, телепатии и прочих эзотерических материях, не слишком соответствуя марксизму-энгельсизму, как перед этим обещала Ивановская. Говорил он с сильным акцентом, который явно был от идиша, языка его юности. Свою речь он пересыпал множеством латинских изречений и поговорок, вероятно, чтоб придать ей некий аромат научности. Вдоволь наговорившись, он начал свои «опыты».

 Мне это всё было ужасно интересно. Лишь год назад я получил диплом радиоинженера и работал в медицинской лаборатории, изучал физиологию, восточную медицину, и среди прочих научных вещей увлекался биокибернетикой, моделями мозга и тому подобными футуристическими в те годы вещами. Естественно, я тоже написал записку и передал её на сцену.

Моё задание было такое: «Подойти в зале к пятому ряду, место 17. У сидящей там пожилой женщины (моя бабушка) взять сумку, оттуда достать два карандаша, красный и синий, и записную книжку. Красный карандаш поднять, показать залу и положить обратно в сумку, сумку отдать этой женщине. Синий карандаш и записную книжку принести на сцену, положить на стол, открыть книжку на странице 17 и синим карандашом написать латинскую поговорку «errarehumanumest” (человеку свойственно ошибаться), вырвать эту страницу и отдать рыжей девушке в жюри».

Когда задания были собраны, кто-то из жюри наугад выбирал записку и вызывал из зала её автора. Мессинг требовал, чтоб этот человек-индуктор брал его за запястье и мысленно давал команды, что делать. Он довольно точно всё выполнял, a жюри подтверждало, что так и было написано. Техника его работы была для меня довольно понятна.

Он обладал чрезвычайно высокой чувствительностью к окружающей среде. Когда индуктор давал мысленные команды, его собственное тело на это как-то реагировало. Непроизвольные движения тела индуктора, малейшие изменения дыхания, ритма сердца, вероятно даже какие-то запахи Мессинг очень чётко чувствовал и верил, что этим читает чужие мысли. Обычные люди этого не замечают, но он такие вещи воспринимал очень хорошо, хотя для него это всё было на подсознательном уровне. Он мог бы все задания выполнять и без того, чтоб индуктор держал его за руку, но это сильно упрощало его работу.

 Много позже, когда мы с ним проводили опыты, я втайне от него намеренно имитировал реакции моего тела - как бы непроизвольно слегка задерживал дыхание, чуть напрягал мышцы рук и лица, делал лёгкие движения головой, глазами, губами. Я всегда этим вводил его в заблуждение и заставлял делать то, что я хотел, а он верил, будто у меня с ним удивительно сильная мысленная связь. Так что никакой мистики в его «чтении мыслей» я не видел ни тогда на концерте, ни позже. Впоследствии, я делал подобные опыты и с другими артистами его жанра, например со Львом Бендиткисом, и всегда с тем же успехом.

Когда назвали моё имя, я вышел на сцену, взял Мессинга за правое запястье, и мы начали опыт. Он нервно и беспорядочно дёргал мою руку в разные стороны и кричал: «Крепче! Держите мою руку крепче! Думайте, думайте сильнее!»

Я понял, что этим он не столько возбуждает себя, сколько пытается взвинтить меня и сделать мои непроизвольные реакции более свободными, чтобы он мог их легче воспринимать. Я послушно сконцентрировался на моём задании и не делал ни малейших попыток сбить его с толку – всё же Филармония это место для развлечений, а не для серьёзных экспериментов. Тяжело дыша, от потащил меня в зал, нашёл там мою бабушку и сделал всё, что я ему мысленно скомандовал.

Но когда мы вернулись на сцену и он, найдя в книжке страницу 17, стал рывками водить синим карандашом по странице, наступил сбой. Он нервничал, дёргал мою руку во все стороны, чертил беспорядочные линии, лицо его покраснело, он тяжело дышал, пот струился по его лбу, но ничего написать он не мог. Вдруг я вспомнил, как его ассистентка предупреждала, что нельзя давать задания писать. Я понял свою ошибку и мне стало ужасно неловко, что я его так подвёл. Тогда я решил ему помочь и стал аккуратно, как бы непроизвольно, направлять его руку в нужные направления, чтоб он мог вывести на бумаге латинские буквы.

Почувствовав это, он перестал дёргаться, удивлённо взглянул на меня и стал послушно следовать моей руке. Однако я увидел, что таким образом написать не получится, отпустил его руку и громко сказал, что останавливаю опыт и хочу обратиться к залу....

Окончание