23 ноября в программе НАБЛЮДАТЕЛЬ говорилось о поэте Давиде Самойлове.
Очень люблю этого поэта и решила написать о нем несколько слов.
Выпадает он из обоймы. Совсем не писатель-фронтовик, при том, что воевал, и даже был в разведбатальоне.
«Из поздней пушкинской плеяды» уже теплее. И все равно не то, ибо эта фраза в моем сознании обозначает эпигонов, длинную их череду - всех чем-то похожих на Пушкина, усредненных.
Нет, другой.
Но в пушкинский мир действительно проник как никто. «Пестель, поэт и Анна» - чудо. Такое удивительное попадание во время, в образ, в ту минуту, когда в окраинном боярском Кишиневе встретились Пушкин и «русский Брут» Пестель.
А черноглазая молдаванка Анна (нет этого имени в кишиневских похождениях поэта, зато у Самойлова оно из любимых) сидела ли в доме за шитьем, носилась ли по двору, напевая свою нехитрую песенку, не шла из головы поэта, чье сердце откликалось на звук ее голоса.
rGEGauWkpDe8_david-samoilov.jpg
Давид Самойлов
Давид Самойлов рассказывает, как проходит беседа двух «умников», что они думают друг о друге, и одновременно фиксирует этот пушкинский отлет, эту его эмоцию-порыв – навстречу Анне и ее призывной песне.
Какая здесь поэзия и как это удивительно правдиво. Хочется воскликнуть: ты прав, все так и было!
Слышала стихи Давида Самойлова в исполнении многих, назову двух артистов, чье чтение высоко ценю.
Это Михаил Козаков и Константин Райкин. Для Козакова «Дэзик» был свой человек, любимый поэт, они часто встречались, вместе выпивали. Константин Райкин, скорей всего, лично Давида Самойлова не знал. Но оба читают поэта пронзительно, словно сами написали эти стихи, оба словно исповедуются ими перед залом. У Константина Райкина даже слеза порой набегает непрошеная, он ее быстро смахивает. Но ведь и потрясает! Совсем вроде простые стихи: «Я маленький, горло в ангине».
И так хорошо видишь эту картину: лежит больной мальчишка в своей детской кровати, в коммунальной комнатушке, одной на всю семью. И папа тут же, в этой же комнатушке, поет «Как ныне сбирается вещий Олег»... И мальчик слушает. Скорей всего, мало что понимает, слова-то странные, непонятные. Но тем притягательнее, интереснее. И какое совпадение сильного мужского голоса и мелодии! а еще то важно, что песню поет не кто-нибудь – папа! Эту картину хочется присвоить, у всех есть что-то похожее в воспоминаниях детства. И опять трудно не воскликнуть: ты прав, все так и было!
Еще одно такое же простое стихотворение, которое любил читать Михаил Козаков, а сейчас читает Константин Райкин: «Помню мама – еще молода». Здесь возникает мотив езды – непонятно и неизвестно куда. Мальчика везут, конечный пункт ему неведом. Здесь главное - поездка, движение. И светлый прекрасный город, по которому едут. И праздничное настроение.
kozakov_0.jpg
Михаил Козаков. Фото: Алекс Марин
Как это удивительно схвачено. Ты прав, все так и было!
Почему-то эти стихи вызывают у меня смешанное чувство – печали-радости или радости-печали...
Напишу еще только о двух поэмах Давида Самойлова, которые люблю, которые готова слушать и слушать (а читают их довольно часто [1] ). Это «Снегопад» (1975) и «Струфиан»(1974).
Они очень разные, эти маленькие поэмы, написанные почти в одно время. Обе вроде бы описывают «случай». «Снегопад» - случайную встречу на трамвайной остановке в зимней послевоенной Москве юноши-фронтовика и женщины по имени Клава.
Вторая говорит об историческом казусе – внезапной смерти-исчезновении императора Александра Первого, случившейся в Таганроге в ноябре 1825 года ... и предшествующей восстанию декабристов.
В первой - юноша, которого Клава привела к себе в каморку, разомлел от тепла буржуйки, стакана водки, присутствия милой женщины – и заснул – как раз тогда, когда все могло произойти (похожий мотив использован Леонидом Зориным в пьесе «Варшавская мелодия» (1965).
Во второй - император Александр Павлович оказался похищен неопознанным летающим объектом, который видящий сие чудесное вознесение донской казак Федор Кузьмин окрестил «струфианом».
cd61ba2e1e88433e3f2253be7cb85c4b.jpg
Константин Райкин
Два случая – один в ореоле снежной метели, другой - окольцованный ветром: рефреном через поэму проходит фраза «Дул сильный ветер в Таганроге/Обычный в пору ноября».
И обе поэмы при чрезвычайной стереоскопичности описания, когда стихотворец–волшебник творит реальность и мы готовы воскликнуть – ты прав, все именно так и было!, - уводят нас куда-то в иные пределы и даже миры. И стихии здесь действуют не случайно. Мы все помним, что русская поэзия использует мотив снегопада и ветра в своих символических целях [2] .
Это магические поэмы. «Снегопад» вызывает у меня слезы , сколько бы раз я ни слышала эти летучие строки. Ведь это поэма о молодости, о погибших друзьях-поэтах, чьи имена перечисляются, о неутоленной и неутолимой жажде любви, о восхищении перед женственностью. Если кратко – это поэма о Женщине, воспоминание или мечта о которой застряли в сердце.
Летел, летел прекрасный снег
Струился без отдохновенья
И оставался в нас навек
Как музыка и вдохновенье.
9.jpg
Авангард Леоньтьев
«Струфиан» же – о том, что окружающий нас мир загадочен и полон непостижимых тайн. В поэме много юмора, но не следует думать, что она «юмористическая», - она фантастическая. Она расширяет горизонты. Давид Самойлов, знающий и «чувствующий» историю, создает свою «версию» случившегося в Таганроге. И версия эта - уносит нас прочь от России в иные миры точно так, как русского царя уносит в эти миры летающая тарелка:
А неопознанный предмет
Летел себе между комет.
Сознательно привела только концовки этих двух завороживших меня поэм Давида Самойлова.
Их просто невозможно цитировать, они маленькие и филигранные, из них ничего не вынимается – нужно читать целиком. Сейчас, если есть у вас немного времени, наберите на экране компьютера «Снегопад», а потом «Струфиан», - и окунитесь в волны такого целительного, такого летучего и такого волшебного самойловского стиха.
----
[1] Слушала «Струфиана» в прекрасном исполнении Авангарда Леонтьева.
[2] Тут сразу вспоминаются и пушкинская «Метель», и блоковский ветер в поэме «Двенадцать», и октябрь, который «дул ветрами», в поэме Маяковского «Хорошо!»
