Шолом-Алейхем. Жизнь счастливого человека

Опубликовано: 1 августа 2009 г.
Рубрики:

shlom-family w.jpg

Шолом-Алейхем с женой Ольгой и детьми
Шолом-Алейхем с женой Ольгой и детьми
Шолом-Алейхем с женой Ольгой и детьми
Завещание вскрыли сразу после кончины. В нём содержалась подробная инструкция о предстоящих похоронах. Затем — пункт о распределении доходов от будущих переизданий книг. А еще — обращение к семье и друзьям с пожеланием — как его помянуть и вспоминать. "Соберитесь все, огласите мое завещание, а также выберите один из моих рассказов, из числа самых смешных, и прочитайте его на любом языке, который для вас наиболее приемлем". Он просил, чтобы именно таким образом отмечались впоследствии годовщины его смерти: "Пусть мое имя вспоминают с улыбкой — или не вспоминают вообще".

Наверное, это был очень веселый человек. Проживший очень счастливую жизнь...

Он появился на свет 2 марта 1859 года в небольшом городке Переяслав Полтавской губернии Российской империи. Отец — Менахем-Нохум Рабинович, мать — Хая-Эстер. Сыну дали имя Соломон, а если проще — Шолом. Вскоре после этого знаменательного факта семья перебирается в Воронку (Воронково) — типичное местечко со старой синагогой, таким же по возрасту кладбищем и двумя ярмарками в год — полным набором мест и событий, чтобы родиться и молиться, повеселиться и умереть.

Среди обывателей Воронки Нохум Рабинович считался человеком состоятельным, потому как все видели, что брался он за самые разные доходные дела. Еврей, как известно, владеть землей не имел права, но арендовать ее у помещика мог. Так вот, Нохум был арендатором. А еще — поставлял свеклу на завод, рубил лес, занимался земской почтой, грузил баржи на Днепре. Другой вопрос — приносили ли эти, вне сомнения, солидные занятия хоть мало-мальский доход. Ответ на этот вопрос простой — Рабиновичи держали, кроме того, "мануфактурный магазин", а проще говоря, лавку, где можно было купить разные полезные в хозяйстве вещи. В основном, с этой "мануфактуры" семья и жила.

Но что действительно замечательно получалось у Нохума Рабиновича, так это — дети. Собственно, никто их не ждал и никому они особенно не были нужны. А вот выскакивали один за другим, и скоро их набралось столько, что и сосчитать трудно.

С учетом последовательности выскакивания, Шолом находился где-то в середине этой шумной толпы — такой же проказник, как и все остальные. Но обладал он еще и особым даром — мог изобразить любого, да так похоже, что все со смеху покатывались. Передразнивать знакомых, родственников, учителей из хедера — на такие штуки Шолом был мастер. Разумеется, за эти представления способного мальчика щедро награждали. "Сыпались тумаки, летели оплеухи, свистели розги. Ох и розги! Какие розги! Веселая была жизнь!" — напишет он позже.

Когда Шолому исполнилось 12, судьба повернулась к его семье другой стороной — сами понимаете, какой. Той, которую она чаще всего и обращала к обитателям местечек. А именно — спиной. Вообще, за многие-многие годы евреи пришли к выводу, что у судьбы — спина со всех четырех сторон, и как бы она ни поворачивалась...

Одним словом, компаньон Нохума обокрал его, перебил у него аренду, и отец Шолома остался без гроша. Больше в Воронке делать было нечего. Семья возвращается в Переяслав.

Пришлось начинать всё сначала. Рабиновичи берутся за новое дело — открывают заезжий дом. То есть место, где нездешний человек мог остановиться, провести ночь под крышей, поесть и отдохнуть. Внутри — удобные кровати, в столовой всегда наготове самовар, снаружи — обширный двор с большими сараями для лошадей и повозок. А возле дома — лавочка. На ней часами сидел Шолом и, завидев извозчиков, везущих с пристани пассажиров, всеми силами старался завлечь их на постой. Потом его сменял кто-либо из братьев. Летом, во время навигации, приезжего люда набиралось порядком, но потом наступал мертвый сезон, и заезжий дом почти пустовал.

А посему отец открыл еще одно заведение — погребок с вывеской "Продажа разных вин Южного берега". Изготовлял "вина Южного берега" он сам из рубленого изюма и давал им красивые названия: "Мадера", "Херес", "Выморозок". Главное вино называлось "Церковное, для употребления евреями на Пасху". Именно оно пользовалось неослабевающим успехом во время всех праздников, а также в промежутках между ними.

А через год после переезда от холеры умерла мать. Шолом впервые увидел, как его отец, высокий сильный человек, сидел за столом и безутешно плакал. Появился родственник и стал его громко стыдить: "Перестань! Сегодня суббота, нельзя плакать!" — и вдруг его голос сорвался, он отвернулся, глотая слезы, а потом не сдержался и тоже зашелся в рыданиях... Для мальчика это была невосполнимая потеря.

Прошло какое-то время, и возник разговор о том, что отцу надо снова жениться. Выбор жены — всегда серьезное дело, особенно если у мужчины в качестве "приданого" целая орава ребятишек. Где в Российской империи можно найти приличную жену уважаемому, самостоятельному еврею? Нохум Рабинович отправился за счастьем в Бердичев.

С появлением в доме мачехи жизнь детей наполнилась новыми яркими красками. "Когда уже ты подохнешь!" — восклицала эта добрая женщина, обращаясь к Шолому и сопровождая свое пожелание энергичным подзатыльником. Подобные ласковые слова и несравненные эпитеты выслушивали все ее пасынки. Иногда это были шедевры, порою даже рифмованные: "Чтоб тебя скрутило, чтоб тебе и болячки и колики, и ломота и сухота, и чесотка и чахотка, чтоб тебя кусало и чесало, трясло и растрясло, вытрясло и перетрясло!" Бердичевская мачеха владела богатой, цветистой речью. К каждому слову она тут же добавляла какое-либо проклятие: есть — "ели б тебя черви!"; пить — "выпили бы тебя пиявки!"; шить — "сшить бы вам саван!"; стоять — "стоять тебе столбом!"; иметь — "иметь бы тебе все язвы!"; не иметь — "не иметь тебе в жизни добра!".

Шолом тайком составил "Лексикон мачехи", записав все ее перлы в алфавитном порядке. Однажды этот труд был зачитан вслух и имел оглушительный успех. К удивлению мальчика, мачеха дико хохотала. Таким было первое произведение начинающего автора и первое признание читателей. А в 15 лет под влиянием знаменитой книги Даниэля Дефо Шолом написал еврейскую версию Робинзона Крузо.

Отец понял, что его сын обладает несомненным талантом. Встал вопрос, что с ним делать дальше. До сих пор, как все еврейские мальчики, он учился в хедере, дополняя свое религиозное образование дома. Нохум Рабинович, однако, не был фанатичным приверженцем традиций. Он отличался здравым умом, в доме собирались интересные люди. Один из них, Арнольд, сумел многого добиться самообразованием. Он и подал Нохуму дельную идею. Вызвав недовольство родственников, отец в 1873 году отдает Шолома в русское Переяславское уездное училище.

Сначала было трудно. Мешало слабое владение языком, над чем другие ученики вволю потешались. И не только над этим — сразу после уроков они встречали во дворе двух своих еврейских одноклассников, валили их на землю и мазали им рты свиным салом. Такое безобидное развлечение. Но всё наладилось, и в 1876-м Шолом окончил училище с отличием.

Ах, какие перспективы могли бы открыться перед способным мальчиком! Могли бы — если бы он был коренной национальности, дворянского сословия, или, на худой конец, из богатой семьи. А поскольку всё это почему-то отсутствовало, манящей мечтой оставался единственный светоч науки и образования — Житомирский еврейский учительский институт.

Туда и отправился Шолом Рабинович. Но судьба его опередила. Когда он явился, она уже стояла там, повернувшись к нему одной из своих четырех сторон. Выяснилось, что учиться надо 4 года, а через три Шолом подлежит призыву. Значит, он всё равно институт не закончит, а потому нет никакого резона принимать его на обучение, да еще за казенный кошт.

Что ж, значит надо искать работу. А это как игра по непонятным правилам. Заходишь, скажем, к сопернику с валета червей, а он в ответ объявляет тебе мат. В свои 17 лет юный Рабинович уже имел на руках немало козырных карт. Он блестяще знал три языка — древнееврейский, идиш и русский. Свободно изъяснялся на них, мог отличным стилем выразить любую мысль. К тому же обладал красивым, каллиграфическим почерком. Разумеется, основательно изучил Тору, Талмуд и другие источники и составные части еврейской религии. Знал и современную русскую литературу, а также западную — в переводах.

Но самым ценным для обитателей местечек, желавших выучить своих детей, стало то, что он кончил училище, то есть разбирался в грамматике и математике. Поэтому Шолом еще до выпуска начал давать уроки. И сейчас, оказавшись на распутье, он решил продолжить это занятие. Увы, игра шла по всё тем же непредсказуемым правилам. Обещали обеды с лапшой и нормальную постель — получал подстилку на полу и сухую тарань на ужин. Проявлял свои знания — конкуренты объявляли его уголовником с большой дороги. За полгода намучился страшно. И вдруг — случайно — повезло.

Его пригласили домашним учителем в богатый дом. Хозяин, Элимелех Лоев, арендовал поместья у графов Браницкого и Молодецкого. Это был человек, какого редко встретишь — справедливый и честный. Высокого роста, с зычным голосом, пропадавший на работе с утра до вечера, он пользовался абсолютным авторитетом и у крестьян, и у купцов. Шолому предстояло заняться обучением его дочери, которую звали на русский лад Ольгой, хотя была она Голдой. Отдельная комната, полный пансион — да какой! — отличная библиотека. Юный учитель был на седьмом небе, ему такое и не снилось. Хозяину он понравился, и тот относился к нему, как к сыну.

Однако приблизилась дата призыва. Лоев постарался, чтобы эта процедура происходила в городе Каневе, и отправил письмо тамошнему предводителю дворянства. И когда надо было тянуть жребий, Шолом вытянул номер 285, после чего призыв закончили на номере 284. Опасность миновала. Три года, с 1877 по 1879, проведенные в лоевском доме в Софиевке, Киевской губернии, стали самыми счастливыми в жизни Шолома Рабиновича.

Тот, кто подумает, что между учителем и ученицей ничего такого за это время не произошло, просто забыл свои молодые годы. Таки произошло — они влюбились друг в друга. Но боялись признаться в этом строгому отцу, который ничего не замечал. И надо же, чтобы к Лоеву в гости приехала его двоюродная сестра из Бердичева — мало того, что умная, так еще и наблюдательная. Ох уж, эти бердичевские женщины! Перед самым отъездом она открыла брату глаза. Тот вскипел — его возмутил не столько сам факт, сколько то, что ему о нём ничего не было известно. На следующий день, ранним зимним утром, когда Шолом вышел из своей комнаты, дом был пуст. Хозяева — все! — внезапно уехали. На столе лежал пакет с жалованьем для учителя. Никакого объяснения. Слуги молчали, точно онемели. Шолом сел в запряженные сани и покинул ставший ему родным дом.

По дороге он заглянул к почтмейстеру Малиновскому, с которым был хорошо знаком, и попросил, чтобы его будущие письма для Ольги тот передавал ей прямо в руки. Малиновский клятвенно пообещал. И сдержал свою клятву — правда, слегка перепутав адресата: он отдавал письма прямо в руки Лоеву. Шолом писал, ответов не было. В конце концов он перестал писать.

Для него наступили тяжелые дни. В 1880-м он получает место казенного раввина в Лубнах, Полтавской губернии. Его должность — чиновничья по сути — нечто вроде делопроизводителя, связного между властями и еврейской общиной. Но нет худа без добра — именно в это время автор "Лексикона мачехи" делает первые шаги в большую литературу. В 1879-м появляются его публикации на русском и на иврите. А в 1883 году начинает выходить "Фолксблат" — первая газета на идиш. Шолом сразу понимает, что именно идиш — язык сотен разбросанных по России местечек — даст ему возможность наиболее полно выразить боль и мечты своего многострадального народа.

Он посылает в "Фолксблат" свои вещи — их принимают там с энтузиазмом. Вскоре он становится ведущим автором газеты. Выходят его повесть "Два камня" и рассказ "Выборы". Поразмыслив, двадцатичетырехлетний писатель берет себе псевдоним — давнее еврейское приветствие "Мир вам!" — Шалом-Алейхем. Его настоящее имя слегка повлияет на псевдоним. Отныне сын Нохума Рабиновича — Шолом-Алейхем.

В том же 1883 году учитель и его ученица снова находят друг друга, и 12 мая, вопреки воле отца, становятся мужем и женой. После чего сразу же уезжают в Белую Церковь. Шолом, хоть и бедняк, но его талант очевиден, да и сердце — не камень: Лоев прощает свою дочь, родственники мирятся.

В 80-е годы происходит второе рождение мальчика из Переяслава — сбывается поставленная им перед собой цель — стать писателем. И постепенно, шаг за шагом, год за годом он превращается в зрелого мастера, со своим видением мира, своим стилем письма. Не просто не похожим на других, он поднимается выше других.

Мир, который возникал на страницах его книг, был одновременно и реальным, и выдуманным. Ему не надо было изучать быт и нравы — он был ими пропитан насквозь, они являлись средой его существования. А еще он с детства отличался богатым и пылким воображением, зачастую в своих фантазиях разыгрывал целые сцены. Но и это не всё. Его цепкий взгляд работал как фотоаппарат — нет, скорее, как кисть художника. В его памяти теснилось столько персонажей — выпуклых, ярких, неподражаемых, что просто удивительно, как они умещались в этой перенаселенной голове. "Схватывать живые черты всякого явления, любого человека было у меня почти манией", — вспоминал он позже.

Он заселил этими героями "шолом-алейхемовскую губернию", в которой Воронка превращалась в Касриловку, а иногда — в Мазеповку, Козодоевку, Злодеевку, а Киев — в Егупец. На улицах этой губернии звучала специфическая еврейская речь, которую не спутаешь ни с какой другой. И сквозь нее прорывался мудрый, ироничный голос автора. "В каждом еврейском местечке, как бы оно ни было бедно и убого, есть свой Ротшильд". "Если бы богатые могли нанимать нищих умирать за них — нищие хорошо бы зарабатывали".

Он писал на идиш — вслед за другим мастером-бытописателем Менделе Мойхер-Сфоримом. До них на идиш смотрели как на жаргон, в котором зерна иврита смешались с немецкими сорняками и были обильно сдобрены славизмами. Главным, безусловно, считался иврит — язык религии и мудрецов. Но на идиш говорили миллионы людей чуть ли не по всей Европе.

В 1885 году умирает Лоев, и Шолом-Алейхем неожиданно становится его наследником — обладателем большого состояния. Кто ни разу не получал наследства, тот не знает, что это такое. Разбегаются глаза, мысли скачут, как шальные — куда бы приложить деньги. Как вы думаете, сколько лет понадобилось Шолому, сыну Нохума, чтобы его огромное состояние развеялось, как дым, и он опять стал бедняком? Новоявленный богач справился с этой задачей довольно быстро — менее, чем за 5 лет.

Первое, что ему пришло в голову, — направить деньги на литературу, которая дошла бы до всех. Он затевает выпуск альманахов, которые называет "еврейской народной библиотекой". Предоставляет в них место как известным, почтенным литераторам, так и молодым. Платит им неслыханные гонорары, что существенно поддерживает их материально. Печатает и свои вещи — романы "Стемпеню" и "Йоселе-соловей". Выходят два выпуска народной библиотеки, готовится третий.

Но кому из нас незнакомо такое чувство — если есть в запасе хоть немного денег, очень хочется сделать так, чтобы их стало больше? И если это каким-то образом удастся, надеемся мы, тогда уже можно будет жить спокойно. А какой самый быстрый и самый верный способ увеличить капитал? Конечно, сыграть на бирже.

В 1887 году Шолом-Алейхем переезжает в Киев — теперь его состояние позволяет там поселиться. И — является на биржу. Отныне он намерен играть на акциях. Его сразу же окружает множество маклеров и советчиков, точно знающих, как выиграть. Шолом безоговорочно верит и доверяет людям, он видел одного из крупных дельцов и честнейшего человека — Лоева. Как можно вообще сомневаться в добрых побуждениях специалистов? Ведь в таком ответственном деле обманывать совершенно недопустимо. Предприимчивые шарлатаны и проходимцы раскручивают наивного новичка по всем правилам своего искусства. К середине 1890 года всё кончено — азартный биржевой игрок разорен полностью. Подготовленный третий выпуск альманаха уже никогда не увидит свет...

Шолом-Алейхем отправляется в путешествие. "Куда-куда? — переспросите вы. — Без денег?!" Скажу по секрету — это только так говорится: "Отправился в путешествие". Неудобно ведь сказать про уважаемого человека: "Сбежал от кредиторов". Хотя дело обстояло именно так. Почему-то потеря состояния всегда сопряжена с большими долгами. Но выхода нет — приходится скрываться.

four-ww.jpg

Знаменитые еврейские писатели Менделе Мойхер-Сфорим, Шолом-Алейхем, Бен-Ами, Хаим Нахман Бялик
Знаменитые еврейские писатели (слева-направо): Менделе Мойхер-Сфорим, Шолом-Алейхем, Бен-Ами, Хаим Нахман Бялик
Знаменитые еврейские писатели (слева-направо): Менделе Мойхер-Сфорим, Шолом-Алейхем, Бен-Ами, Хаим Нахман Бялик
Наскрести кое-какие суммы на дорогу и на жизнь он уже умеет. В газеты отправляются рассказы — для взрослых и детей, очерки, статьи. В основном — на иврите. Меняются средства передвижения. Мелькают города российского юга. В 1892-м Шолом-Алейхем надолго задерживается в Одессе. Здесь он переходит на русский и активно сотрудничает с "Одесским листком", а также пишет для "Восхода" — ведущей еврейской газеты России. В эти годы впервые, не спросив его согласия, туберкулез явился к нему в гости и остался его неразлучным спутником до последнего часа.

Между тем, жена покойного Лоева, мать Голды, умудрилась по крохам собрать то, что осталось от былого богатства ее мужа и к 1893 году помогла вернуть долги. Шолом-Алейхем возвращается в Киев. Биржа еще влечет его, хотя, обжегшись на ней однажды, он теперь осторожен. Но главным остается писательский труд, и в следующее десятилетие он создает свои лучшие произведения. Многие из них образовали своеобразные циклы, и писатель будет работать над ними всю свою жизнь.

Одна из самых замечательных вещей, начатая еще в 1892-м, — "Менахем-Мендл". Это повесть в письмах, переписка героя со своей женой Шейне-Шендл.

Менахем-Мендл — бедный еврей, оставивший свое местечко ради города, в котором он надеется поймать за хвост удачу. Он берется за любое дело. Конечно же, биржа! Ах, эта биржа — всё идет так хорошо и вдруг с треском лопается! (Шолом-Алейхем не по чужим рассказам знал, о чём писал.) Что ж, он находит другую работу и с восторгом пишет жене — наконец-то ему привалило счастье! Но опять его обманывают, он теряет всё. И так каждый раз, один и тот же печальный конец — торгует ли он лесом, или перепродает имения или еще что-нибудь задумал. Но вот, кажется, самый надежный вариант, выгодное и абсолютно беспроигрышное занятие — сватовство. Увы, если уж не везет, то не везет — когда соглашение успешно движется к финалу, внезапно выясняется, что Менахем-Мендл вместо жениха и невесты сватает двух невест...

В 1895 году публикуется первая новелла знаменитого "Тевье-молочника"; в 1901-м — "Заколдованный портной". Вообще, Шолом-Алейхем пишет много, его книги пользуются огромной популярностью. Издатели имеют хорошие деньги. Издатели — но не автор. Потому что у Шолома уже большая семья, у них с Голдой 6 детей. А семью надо кормить. Поэтому кормилец вынужден соглашаться на драконовы условия, чтобы побыстрее получить гонорар, и передает издателям все права на свои произведения. Справедливость восторжествует не скоро. В 1908-1909 годах в Варшаве создадут юбилейный комитет. По его инициативе пройдет триумфальное чествование любимого писателя — сначала в связи с 25-летием его творческой деятельности, а затем в связи с 50-летием со дня рождения. Комитет соберет деньги, выкупит авторские права у издателей и вручит их Шолому-Алейхему.

Но до этого еще происходит много важных событий. Подхлестнутый явной провокацией жестокий кишиневский погром 1903 года потрясает весь цивилизованный мир. Шолом-Алейхем организует выпуск сборника "Помощь", доход от которого пойдет жертвам погрома. По его просьбе Л.Толстой, А.Чехов, М.Горький, В.Короленко дают для этого сборника свои произведения. А как обстоят дела в доме самого писателя? Всё, как прежде — денег куры не клюют. Потому что нет ни тех, ни других. Гонорары от издателей поступают мизерные, журналы часто вообще не платят. Но скажите, когда лучше всего работает голова — когда живот набит или когда он пустой? Голь на выдумки хитра. Шолом-Алейхема осеняет блестящая идея — в 1905 году он начинает выступления с чтением собственных рассказов.

Помните, как в детстве мальчик Шолом передразнивал своих знакомых? Оказывается, и этот дар может принести пользу. И теперь повзрослевший насмешник создает что-то вроде театра одного актера. Он не просто читает, он разыгрывает в лицах происходящее, да так, что зал то сотрясается от штормового смеха, то замирает в оглушительной тишине. С каждым новым выступлением слава Шолом-Алейхема как чтеца растет. Вильно, Ковно, Рига, Лодзь, Либава...

А в октябре того же 1905 года происходит погром в Киеве. Писатель решает уехать из России. Опять скитания, опять неустойчивый быт. Надо найти где-то точку опоры. Ни близкие Галиция и Румыния, ни далекий Лондон его не привлекли. Он останавливает свой выбор на Женеве. Но ему нужна привычная среда — он надеется найти ее за океаном. В конце октября 1906 года Шолом-Алейхем прибывает в Нью-Йорк.

Еврейская эмиграция встречает своего земляка с уважением и обожанием. В одной из газет начинает печататься главами, с продолжением новая повесть знаменитого писателя — "Мальчик Мотеле, сын кантора Пейси". Он встречается с Марк Твеном. У них много общего: каждый известен под псевдонимом; оба пишут и для взрослых, и для детей; оба — юмористы; и тот, и другой разъезжают с чтением своих рассказов. Твен шутит: "Меня тут называют американским Шолом-Алейхемом". Он-то знает, что критика часто называет Шолом-Алейхема еврейским Марк Твеном. Но была и святая истина в этой шутке — пройдут годы, и ЮНЕСКО назовет величайших писателей-юмористов мира: Марк Твен, А.П.Чехов, Б.Шоу, Шолом-Алейхем. Они будут стоять рядом, представители четырех великих народов.

 

окончание следует

Комментарии

"Шолом-Алейхем. Жизнь счастливого человека". Эта статья, опубликованная в 2009г. оказалась ныне, по сводке журнала, одной из самых читаемых. Посему я полюбопытствовал и с интересом прочел её. Я бы не взялся, как это сделал автор, судить так лихо, счастливым ли был Шолом Алейхем на родине или стал ли он таковым, перебравшись в Америку. Известно, что как писатель, он довольно рано приобрёл известность и популярность. Думаю, что статья обогатилась бы, сообщи нам автор и о профессиональном признании, например, когда появились первые критические (литературоведческие) публикации и кто были их авторы. Может быть, читатели смогут рассказать нам об этом.