Я не пишу своей биографии. Я к ней обращаюсь, когда того требует другая.
Пастернак
Люди, родившиеся пятьдесят лет тому назад и позже, даже отдаленно не могут себе представить нашей былой оторванности от Запада. Мы, конечно, знали, что пропаганда — сплошное вранье, но в том официальном вранье была ведь и доля истины — всё дело в пропорции. Например, перед фильмом показывают журнал. Нью-Йорк: забастовка, полиция, разгон демонстрации. Болгария: детский сад, прелестная девочка укладывается спать. Всё верно, и всё ложь. Задачей пропаганды было не столько соврать (хотя не без этого), сколько оглупить и создать впечатление, что в Америке всё мерзко, а в Болгарии всё хорошо. Поэтому мы и полагали, что Запад — страна обетованная. Таким он и был для миллионов, несмотря на сколько-то ложек дегтя.
Запад изображался страной безудержной сексуальной распущенности (каким он тогда не был), а наш унылый разврат в подворотнях и общежитиях — образцом добродетели. Газетная комсомолка с веселой искоркой в глазах спала на узкой девичьей кровати, днем работала, а вечером училась. У парня же был упрямый чуб, спускавшийся на лоб, но и, конечно, не вызывала сомнения хорошая мускулатура. (Кстати, позже, когда чуть ослабили гайки, опрос показал, что больше всего в мужчинах молодые женщины ценят чувство юмора. Я возликовал). Всё время с чем-то сражались, причем сражались бессмысленно и злобно: то с клёшами, то с узкими брюками, то с джазом, то с фокстротом. У нас дефицит и «временные затруднения» — зато плановая экономика, а они не вылезают из кризисов.
Свободная мысль существовала только в анекдотах. За них и давали срок. Английская литература кончалась на Голсуорси, французская — на А. Франсе (с небольшими прорывами), американская — на Драйзере. Хемингуэя строго дозировали. Абстрактная живопись была под запретом. Пикассо частично спасло членство в коммунистической партии. За импрессионистов после войны, правда, уже не сажали.
Самое забавное то, что свободой надо еще разумно пользоваться. Среди моих американских студентов почти никто не читал Диккенса и не слышал о существовании Брамса. Правильно сказал Лис в «Маленьком принце», когда узнал о существовании острова, где водится много кур: там оказалось и множество охотников: «Ничто в мире не совершенно».
Это необязательное вступление я решил написать, чтобы стало яснее, в каком культурном контексте текла жизнь послевоенных молодых людей и их родителей, почему такой ажиотаж вызвали подписные издания и чем грозит удушение свободы в сегодняшней России.
Граница была на замке (от нас). Впрочем, еще до Двадцатого съезда (1956) кое-кого, «проваренного в чистках, как соль», с делегацией выпускали даже в капиталистические страны. Уехавшим (тогда и позже) давали забавные и всем одни и те же инструкции, сводившиеся к главному пункту: вернувшись, ничего не рассказывать об увиденном. Догадался я об этом из отзывов счастливцев.
Я был студентом английского факультета Ленинградского педагогического института имени А. И. Герцена. Видимо, в 1957 или в 1958 году группу комсомольских вожаков послали с «дружественным визитом» в Хельсинки. В делегацию включили и нашего главного комсорга, мою однокурсницу. Я, конечно, хорошо ее знал. «Расскажи, что там запомнилось», — попросил я ее. «Было очень интересно», — ответила она, и, сколько я ни донимал ее, ничего так и не услышал. Что именно было так интересно? Да всё.
А одна наша преподавательница (наверно, тоже в составе группы, «делегации») в те же поры съездила в Лондон и, вернувшись, поведала студентам, что в Лондоне замечательно предупредительные шоферы. Зная, что иностранцев сбивает с толку левостороннее движение, всегда пропустят пешехода. Ну, и, конечно, Темза, Тауэр. Куда без них? А другую преподавательницу, партийную еврейку, послали в Америку поведать о том, что в СССР антисемитизма нет. Бог весть, откуда нам это стало известно. Вот ее поразили небоскребы: такие высокие! Ясно, повторяю, что всем вбили в голову один годный для любой страны ответ: посмотрели, вернулись — очень интересно! Граница на замке, и рот тоже.
На четвертом курсе я и сам чуть не попал на месяц или около того в Англию. Не без смущения должен признаться, что именно в те поры я получал Сталинскую стипендию (такая полагалась одна на факультет). Непостижимо, как могли мне ее дать (на следующий год и отняли). Я был пожизненным отличником, бурно участвовал в самодеятельности (играл на рояле, писал капустники, заполнял стихами стенгазету) и прочее, но какое это могло иметь значение? В аспирантуру меня не пустили — всё пересилило мое неарийское происхождение. А тут пришла инструкция послать трех студентов в Англию. Моя кандидатура, именно как персонального стипендиата, вроде бы обсуждалась, но была отклонена.
Мне, как я теперь понимаю, неслыханно повезло. Ведь я был совершенным дикарем. Вот тому подтверждение. Расскажу по порядку. Году, наверно, в 1956 на факультет переслали написанную по-английски открытку из Италии: площадь в Риме, фонтан и пожелание молодого человека переписываться со сверстником из СССР. Парень был тот, наверно, коммунистом. Открытку передали мне, и я написал ответ на двух или трех страницах, но не о себе (что сделал бы не дикарь, а нормальный человек в нормальной стране), а об Италии в России.
Я поведал своему корреспонденту кое-что о зодчем Росси (и об улице его имени), о переводах итальянских классиков на русский язык, об Эрмитаже и о том, что певцы, обучающиеся в консерватории, изучают итальянский язык, как и студенты-филологи, будущие романисты. Читайте, завидуйте! Письмо я показал нашей лучшей преподавательнице. Она ничего не поменяла, но оставалось сомнение: вдруг и она пропустила какую-нибудь ошибку? Позора не оберешься: в Италии-то все, конечно, говорят и пишут по-английски безупречно.
А работали у нас на факультете среди прочих две пожилые американки: одна хорошо образованная, другая не очень — но всё-таки английский был родным языком обеих. (В городах тогда еще обитало довольно много таких женщин, то ли приехавших в СССР во время кризиса по контракту и никогда не выпущенных назад, то ли жен расстрелянных американских коммунистов.) Вот первой из тех американок я и понес свое послание, и о счастье! Она-таки исправила одно прошедшее время на перфект, и международный скандал удалось предотвратить. Но нужна была еще санкция декана, который мне ту открытку и вручил. Он мой текст тоже одобрил, но посоветовал вычеркнуть пассаж о студентах, изучающих итальянский язык: не надо наводить на лишние контакты. Верно: бдительность, и еще раз бдительность.
Наконец, текст, переписанный на двух страницах, но якобы по-европейски на одной стороне листа (обстоятельство, по справедливости оцененное замдекана, с которой меня связывали дружеские отношения), был отправлен в Первый отдел и ушел (?) в Италию. Ответа не последовало. Ну, не дикарь ли? Мне ни разу не показалось странным, даже чудовищным, что пустяковое частное письмо прошло через столько рук. С такой изуродованной психикой как бы я выглядел в Англии? Чтобы ответить на этот вопрос расскажу несколько эпизодов всё на ту же тему «Мы и Запад». Они больше о времени, чем обо мне.
Наш студент (он был на курс моложе меня) наткнулся на группу американцев у Медного всадника и хотел объяснить им, кто это. Он еще почти не знал английского и не мог вспомнить слово king, но ему пришло в голову латинское rex «царь». Американцы поняли и были очень довольны, а он эту историю поведал городу и миру. Преподаватели пришли в ужас: какой позор, что о нас там подумают? Царила уверенность, что «там» следует ожидать совершенства и не прощают невежд. Много позже мой сотрудник попросил меня перевести письмо из Америки, и я подивился элементарным орфографическим ошибкам в тексте. Значит, и они путаются в своем правописании! И они, боги, не обжигающие горшков! Возможно ли? Но вернусь в 1955 год, самый конец оттепели.
Осень. В порту бросил якорь английский корабль, и моряки пошли гулять по Невскому. Непредставимо, что там творилось. Англичан хватали за руки, заталкивали в такси и возили показывать город. Более догадливые вели гостей в пивные и угощали за свой счет. Но что мы! Такое же восторженное возбуждение царило в партийных верхах. Вечером, в «Последних известиях» (слово Новости еще не было в ходу), с упоением рассказывали о гостеприимстве ленинградцев. Из передачи я узнал, что какой-то энтузиаст остановил матроса и продекламировал ему монолог Гамлета (естественно, «Быть или не быть»). Знай наших!
Я случайно встретил моряков в Доме книги (напротив моего института, угол Невского и канала Грибоедова). Они стояли перед прилавком иностранной литературы. Похолодев от смущения, я заговорил с ними и обратил их внимание на роман «Овод» «о борьбе итальянцев за независимость». («Овод», с которым выросло несколько поколений россиян от Николая Островского до Шостаковича, за пределами России совершенно неизвестен.) Моряки выслушали меня без всякого интереса, и я ушел. Снимок этой встречи, наверно, до сих пор лежит в архивах КГБ, за год до того безуспешно вербовавшего меня в осведомители.
Людей, помнящих те мутные годы и те дикие нравы, осталось совсем немного. Воспоминания окаменели. Их вытеснили события, гораздо более существенные: Двадцатый съезд, реабилитация сталинизма, Афган, Чечня, отказники, перестройка и так далее. Но был и вязкий полумирный фон, на котором прозябали миллионы людей. Хотя этот фон лишен драматизма, он-то и определял сознание и образ жизни «простых советских людей».
1958 год. Вдруг сообщили, что факультет посетят какие-то шведы. Переполох, ажиотаж. Им, наверно, будет приятно обнаружить, что мы знакомы со шведской литературой (назад, читатель, к «Гамлету» и на улицу зодчего Росси). А знакомы мы? Обо мне сказать этого было нельзя. Я бросился на поиски, впервые услышал об Августе Стриндберге и даже прочел статью о нем Блока. Целый день просидели мы в аудиториях: девушки, надушенные и приодетые; я, готовый говорить о Стриндберге. Наконец, группа молодых людей быстро прошла в деканат, что-то там понюхала и ушла. Так и остались мы, как та дура, с вымытой шеей.
Но что шведы! В сентябре того же года к нам на недельную побывку откомандировали пять английских студентов (двух мужчин и трех девушек) во главе с сухонькой пожилой женщиной, будто прямо из диккенсовского романа. Их поселили в студенческом общежитии, выгнав оттуда законных обитателей. Комнаты вымыли, побелили и покрасили. Группа прибыла из Москвы, где они (в МГУ?) тоже провели неделю. Забегая вперед, добавлю, что в столовой им были выделены специальные столы, которые обслуживались официантками. Уверен, что весь этот «сервис» был оплачен гостями в твердой валюте.
Мы встретили их на вокзале. Мы — это четверо старшекурсников, свободно изъяснявшихся по-английски. Чудо: в ту великолепную четверку включили и меня. Я уже хорошо владел языком, и начальству хотелось показать товар лицом. Нас бдительно охраняли двое партийных преподавателей, и всех освободили от занятий.
Гости были, как я понял много позже, сверхзаурядные, кроме высокого, сдержанного молодого человека, оказавшегося герцогом. Звали его Джон. Он мне так и сказал: «Я герцог», а я не догадался спросить, герцогом чего он был. Скорее всего, та пятерка придерживалась либеральных взглядов (иначе бы не устремилась в СССР), а Джон плохо относился к Америке. Узнал я об этом, как всегда, случайно. Незадолго до их визита в наших краях, то есть в Москве, прошел Первый (знаменитый) конкурс имени Чайковского и взошла звезда Вана Клиберна (Вэна Клайберна), а в Ленинграде как раз в те дни, когда мы развлекали англичан, выступал Эмиль Гилельс, и одна наша аспирантка, никого не спросившись(!), пригласила Джона на концерт в филармонию (понятия не имею, как и где она с ним познакомилась). Джон потом сказал, что Клиберн Гилельсу в подметки не годится.
Задним числом ясно, что он был прав, но тогда никто не мог предположить, как ограничены возможности Клиберна, и именно Гилельс заставил комитет присудить ему первое место, за что подвергся частичной опале. Само собой разумеется, что о политике мы не говорили никогда. Один лишь раз Джон, усмехнувшись, заметил, что читал русскую книгу, которой не читал я. Что за книга? «Доктор Живаго». «Джон!» — раздался укоризненный голос Мrs. W. Только-только улеглась всенародная травля Пастернака и англичан, конечно, предупредили скользких тем не касаться и вопросов не задавать.
Англичане, живые англичане, не актеры, а наши сверстники, говорившие по-английски не потому, что им за это платили, а потому, что ни на каком другом языке изъясняться не умели! По-русски они, конечно, не знали ни слова, и их опекали с утра до вечера, замучив походами по музеям и театрам (в ТЮЗ’е я шепотом переводил своей соседке «Ворона» Карло Гоцци, а на балете «Каменный цветок» объяснял действие). Гости качались от усталости и одурели от Рубенса, Врубеля и Репина, которые у них, наверно, уже и в Москве смешались в голове. Мы совершенно не отдавали себе отчета в культурном уровне среднего европейского студента. Зато я искренно удивился, когда одна из девушек захотела посмотреть в Русском музее иконы (а я в том отделе никогда не был!), и по изображениям прекрасно опознавала библейские сюжеты. Запад мы немыслимо переоценивали, а в чем-то недооценивали. Вид на мир из клетки. Я, конечно, говорю только о себе и об узком круге своих знакомых.
Однажды нас повезли на какую-то фабрику, кажется, связанную с агрономией. Толпа рабочих, сообщение о профиле предприятия. И вдруг в радиорубке включили рок. Молодой рабочий пригласил одну из англичанок на танец, причем выбрал именно ту, которую надо. Как блистательно они сплясали! Гром аплодисментов: и англичане на высоте, и русские в грязь лицом не ударили. Самое смешное, что поздно вечером в общежитие (ума не приложу, какими путями) пробиралась молодежь. Студенты? Гости приносили магнитофоны, и начинались танцы. Участвовал ли в них герцог, не знаю. Я лишь один раз оказался поблизости в неурочное время и потому узнал о незапланированном веселье. Какими мы были глупыми со своими «Бурлаками на Волге» и «Пиковой дамой»!
Повели мы всю группу и в Исаакиевский собор, в котором в те времена помещался Музей истории религии и (!) атеизма. Мы сходили туда накануне, чтобы проверить, всё ли, что нам понадобится, сможем сказать по-английски. Назавтра, узнав, что группа из Англии, директор объявил, что проведет экскурсию сам. Директор крупнейшего музея целый час занимался с пятью юнцами. И много позже сохранился тот же комплекс неполноценности, тот же пиетет перед людьми из свободного мира. Даже после перестройки захудалого слависта из Америки мог безропотно принять сам Окуджава. Собственная гордость? Как бы не так! Между прочим, нашу группу (пятерых студентов) принял проректор, а побеседовать с ней согласился наш главный профессор.
Меня чрезвычайно заботило, что́ гости думают о моем владении языком. Они, естественно, хвалили, и здесь не лишне рассказать, как всё обстояло на самом деле. Я принадлежал третьему поколению россиян, которых учили люди, сами научившиеся английскому у других «русских» и никогда не живших за границей. Где-то по слухам были Англия, Америка, Атлантида и прочие заморские страны. Выработался российский диалект английского языка с укоренившимися ошибками и устаревшими словами, которые некому было исправить. Мы жили книжной культурой, создав в своей речи не синтез, а окрошку. Если вообразить жадного до знаний иностранца, который выучил русский и смешивает в своей речи слова из Радищева, Карамзина, Достоевского и В. Ерофеева, то создастся аналог трудолюбивого студента пятидесятых годов, овладевшего английским (меня). Шекспир, Диккенс, Марк Твен — всё шло в дело. Между прочим, на таком английском писал Бродский, но его жестоко редактировали.
В Америке у меня ушли долгие годы на выкорчевывание ошибок, которые «туземцы» даже на бумаге замечают не всегда: всё ведь понятно, а неверный артикль и «неуклюжие» слова легко пропустить. Мне, в отличие от Бродского, не всегда везло с редакторами, а кое-где редактора и не полагалось: как написано, так и печатали. Не только кое-что из своей прежней жизни, но и некоторые напечатанные по-английски страницы перечитываю я с отвращением.
Однажды я переводил групповую беседу и, окончив, спросил самую дружественную из англичан, что она думает о моем владении языком. Я запомнил ее не поддающийся расшифровке ответ на всю жизнь: «Ваш русский английский великолепен» («Your Russian English is splendid»). Что она имела в виду? Английский, на котором говорят в России?
Мы были дикарями, но кое в чем гости не уступали нам. Та же девушка, о которой речь шла выше, влюбилась в одного из наших аспирантов (он и вправду был разумнее других и вроде бы в детстве даже жил в Англии) и обратилась к главной надсмотрщице, жуткой партийной КГБ ̉шной даме, не может ли она отстать от группы и пожить в Ленинграде, преподавая на факультете английский. Та в ужасе замахала руками: только романа ей не хватало! Все вздохнули с облегчением, когда мы посадили гостей на обратный поезд в Москву. Перед отъездом они подарили нам книги. Мне досталась неплохая повесть и томик Джона Донна (вообще-то он Дан), о котором я ничего не знал. Вряд ли кто из той группы еще жив, и в любом случае никому бы из них не пришло в голову, что их недельное пребывание в Ленинграде будет увековечено в чьих-нибудь мемуарах.
Запад был за тридевять земель, но любопытны и плохо объяснимы щели в железном занавесе. В конце пятидесятых годов в журнальном зале Публичной библиотеки в Ленинграде свободно выдавалась «Manchester Guardian», либеральнейшая газета, но всё-таки не коммунистическая «Daily Worker», лежавшая во всех ларьках и по слухам печатавшаяся в Москве. Выдавался и журнал-газета «Британский союзник» военных лет. Я с интересом читал его и даже собирался написать повесть на этом материале. К счастью, не написал.
А что знали о нас за океаном? В 1977 году в одной школе в Миннеаполисе, где я живу, ученики ставили по-русски сцены из «Ревизора». Постановщик (учитель) спросил меня, что такое клопы, на которых жалуется Хлестаков. Теперь о клопах в Америке знает каждый, а о Миннеаполисе наслышан весь мир. Времена меняются, и мы меняемся вместе с ними. Прошлое уходит в песок. Поэтому я и думаю, стоит писать мемуары, даже такие несущественные, как этот коротенький очерк. «Мы (то есть «русские») и Запад» — вечная, неувядающая тема.
Добавить комментарий