Шрам

Сидел Родов сгорбившись, не глядя на грязную картонную коробку. В ней было всё, что ему удалось добыть. Добыть, потому что нельзя было называть эти деньги заработанными. Когда его снова крутил кашель он проваливался в ужасную полудрёму. И в этой полудрёме он полз, не видя, что происходит вокруг. Полз и спотыкался о воспоминания. Вот Робов маленький. Ему семь. Ему кричат: «Шрам, Шрам, выходи в футбик играть».

По лбу Робова змеился настоящий шрам, напоминавший извилистое русло Нила. Полированный и белёсый, мраморный на фоне сожжённого солнцем детского лобика. 

В песочнице сорванец Васютка размахивал авоськой с пустой бутылкой из-под лимонада. Робов зазевался и угодил прямо под кружившую в пряном воздухе пращу. В глазах вспыхнуло жёлтое пламя. Заполненный детьми двор, безмятежный, как поляна лесных цветов, ощутил мальчишескую кровь. Затем появились испуганное лицо мамы, крики, трясущиеся руки какой-то охающей бабушки. Робов увидел карету скорой. Боль пришла не сразу, но в больнице, когда накладывали швы, было больно. Нестерпимо.

Через три месяца он играл с Васюткой, как будто авоськи никогда не было. Играли в «войнушку». Бегали вокруг своей большой общаги, блестевшей дикими глазами окон. 

«Тра-та-та-та! Ты убит!», — кричал Робов. Но Васютка и другие мальчишки размахивали игрушечными пистолетиками и отвечали:

«Нет, ты убит, Шрам!»

Сначала Робов обижался на кличку. Потом привык и стал носить её гордо. Как флаг. Прозвище звучало грозно, а он мечтал быть именно таким — сильным, смелым, немного пугающим. Шрам — не обидно, только если пугает и заставляет других уважать тебя. Уважают сильных. Робов часто висел на турнике, работал с маленькими гантельками, приседал и отжимался. Дрался с ребятами Робов не со злобы: хотел закалить характер и научиться побеждать. Когда смотрел «Четыре танкиста и собака» представлял себя красивым блондином Янеком. Булькало в животе. Глаза округлялись. Приоткрывался большой рот. Такое волнение. Оторваться от экрана, ради обеда (прогулок, сна), было невозможно. 

Кашель… Холод вдавливал ртуть термометров глубоко, гораздо ниже нуля. Солнце обливало снег искрами и заставляло болеть глаза. Боль в глазах мешала. Но боль в груди мешала сильнее. Что-то тяжёлое падало на спину, просачивалось внутрь, мучило колючими приступами, резало, а потом внезапно отпускало. Так целый день. Вчера из-за кашля Робов не пошёл к церкви Святого Михаила. 

Русоволосая женщина с шуршащим белым пакетиком бросила монетку. Маленький кругляш звякнул в раскрытой пасти грязной коробки.

— Спасибо, — сиплый, едва слышный голос Робова распылился в хрустящем ледяном воздухе. Не услышав ничего, женщина спокойно пошла прочь… Цок-цок-цок… 

Буль-буль-буль. Водка лилась в рюмку. Пацаны веселились. 

«Иди в карты играть, Шрам», — кричали Робову новые друзья, пока поезд вёз их всех в Афганистан. 

Ребята притирались друг к другу. Сплетничали. Иногда бодались, как молодые бычки. На одной из станций сошли и приставали к девчонкам, ждавшим какую-то Бабмарусю. Барышни вяло отсмеивались от надоедливых солдат, поправляли волосы, надували губки. Девчонки-девчонки, мягонькие и наивные. Они настороженно поглядывали на шрам Робова. 

Робов смотрел в серые глаза девушки. Она долго рылась в сумочке. Искала. Нашла. Достала кошелёк из поддельной кожи. Открыла. В коробку легко, пёстрой голубкой, слетела затёртая бумажка. Бумажки редко гостили в коробке. Да и мелких монет там было немного. 

— Дай Бог здоровья, — прошептал Робов блестящим женским сапогам.

Козин тренькнул последний раз и отложил гитару. Он был на месяц старше Робова. Не такой сильный, зато улыбчивый, всегда готовый бегать за девушками, выпить водки, рассказать армейский анекдот. Шатен, светло-русый, тонкокостный. Сам Робов с детства был угрюмым. Людей смущал давящий взгляд чёрных глаз, прятавшихся глубоко под не очень высоким, треснувшим лбом. Смуглый и кряжистый Робов почти ненавидел своего двойника – гиганта, хмуро взиравшего на него из бледного зеркала. А вот если этот зазеркальный ухарь станет героем войны, Робов, возможно, получит повод для гордости. 

«Ты чё пялишься? Думаешь, если у тебя плечи, как двери в коровнике, то я тебе по мордасам не дам?» — спросил подвыпивший Козин. 

Робов ему не понравился. Взгляд под шрамом. Пугающий. Напуганные пацаны иногда прячут страх за кулаками. 

Робов решил, что сломает Козина, как тонкий прутик. Ещё будет тут выступать, маломерка. А Козин оказался неплохим бойцом. Недостаток силы он компенсировал ловкостью. Нельзя было сказать, что Робов одержал решительную победу. Он прижал Козина к одной из полок плацкарта. Но тощий Козин плотно обхватил шею противника и не давал тому свободно двигаться. Весёлые сослуживцы вдоволь посмеялись, нашутились, наболелись за своих бойцов, и потом разняли забияк. 

Через час, пьяные Робов и Козин стали друзьями. Они обнимались (так делают боксёры после поединка), что-то пели, выплёвывая в прокуренный воздух вагона исковерканные слова. 

Новый приступ кашля. Робов слегка согнулся и не заметил, что в коробку полетела очередная монета. Перетерпев клокотание в груди, он очень медленно поднялся с картонки, которая лежала на промёрзших ступенях церкви, поднял эту свою подстилку, а потом прихватил и коробку. 

Вечер раздавил пугливое зимнее солнышко. Робов плюнул на снег. Кровавая точка заалела на белой шкуре заснеженного асфальта, словно рана. Робов не испугался. Он часто видел кровь. Свою и чужую.

Робов подошёл к церковной ограде, открыл отяжелевшую кованую калитку, поскользнулся на раскатанном льду нечищеного тротуара, ругнулся и засеменил к дому.

Идти домой было тяжело. Робов изучал живые окна многоэтажек, старался удерживать взгляд на этих светляках, пока сознание тонуло в клейком отваре памяти. 

Снова горы: синие в умирающем, далёком мерцании, и мышино-серые, рядом, на расстоянии вытянутой руки.

Их первый с Козиным бой был в четверг. Это Робов почему-то помнил. По серпантину неслись быстрые БМП. Бойцы опасались засады. Вдруг застрекотали пулемёты. 

«Тра-та-та-та! Ты убит…» — вспомнил Робов. 

Потом разогретую солнцем бронемашину накрыло огнем гранатомёта. В первый раз обошлось. Механик Гришка бросился тушить пламя. Остальные высыпались бусинами, открыли ответный огонь, прикрывая товарища. Пуля отколола кусочки скалы, и эти каменные брызги слегка оцарапали Козину лицо. Он поморщился, а потом крикнул Робову:

«Стреляешь хорошо! Молодчага!» 

На гражданке Робов часто ходил в тир и действительно стрелял хорошо. 

После боя они напились. Отмечали своё первое спасение от смерти. Смерть была совсем рядом. Для Робова она даже облачилась в человеческую плоть. Смерть! Робов знал, что смерть — не баба с косой. Нет. Она стреляет в спину. Она — все вокруг. Вся эта каменная страна. Робов знал смерть. Но не знал, зачем они сами принесли головы ей на плаху.

Во втором бою сразу убили радиста Герасика. Робов, как самый сильный, тащил его рацию, обрывавшую руки. Тело Герасика бросили. Так было нужно. Казалось, что моджахеды обрушились на них со всем оружием мира. Робов прижимался к скале, а Козин кричал ему:

«Шрам, кидай гранату!»

Робов кинул и почти оглох от взрыва. Потом они бежали к своим позициям, чувствуя резиновый горячий ветер. В них стреляли сверху. В ушах Робова пищало. Всё тело болело от усталости. Убили ещё шестерых ребят. Робов и Козин мстили. Их пули вспарывали волнистое марево. Враги — неясные фигуры-марионетки. Одна из них механически взмахнула руками и упала со скалы, прямо под ноги Козину. Робов посмотрел на тело. Молодой паренёк, с едва пробившейся бородой и смолисто-чёрными глазами. Как будто в глаза парня нырнуло покойное небо его родины. 

А потом до Робова донесся спасительный, равномерный звук. Афганцы сразу ослабили натиск.

«Хана им», — прошептал Козин, и Робову показалось, что в упрямые скалы ударил гром. Врагов накрыла смертоносная вертушка. 

Робов осторожно вышел из укрытия, целясь куда-то в мертвенно-свинцовый скальный частокол над их головами. Снова застрекотал пулемёт. Наверху кто-то выжил. Робов ответил очередью, прыгнул в сторону, споткнулся о камень и упал.

Он не хотел вставать. Чувствовал, что грудь раздирают железные клещи. Робов лежал на полу своей кухни. Его взгляд остановился на маленькой полке с тарелками. На тарелках распускались безобразные голубые цветы. Медленно поднявшись, Робов взял со стола бутылку самогона и выпил весь остаток до дна. Горечь во рту. Он подполз к деревянному, плохо покрашенному шкафчику, открыл дверцу, достал ещё одну бутыль с мутным пойлом. 

То, о чем Робов грезил в детстве — дружба с боевыми товарищами и общие подвиги — наконец-то воплотилось в его жизни. Дружба была. Но подвиги оказались не такими, как в любимых кинолентах. В фильмах кровь выступала на красиво перебинтованной руке. Красовалась, словно рубин на императорской короне. Герой терпел. Терпел любую боль. Поправлялся к следующей серии. Герой знал, за что воюет. Робов — нет.

Кровь настоящей войны была густой, отвратительной, пачкающей всё вокруг. Ухали мины. Молодые пацаны становились калеками. Кто-то умирал, не успев даже заметить врага. Раненные выли, стонали, матерились, ходили под себя.

Когда Робов вернулся, ему сперва показалось, что жизнь будет бесконечной и прекрасной. Первая школьная любовь сказала да. Он быстро женился. Жена Гаврюша (по паспорту Гавриила) приучила к чистоте и принесла приданое — набор тарелок с голубыми цветочками. Женатый Робов стал меньше стесняться шрама. Женитьба, по его мнению, означала, что женщина может полюбить даже мужчину с внешностью чудовища. У них с женой была своя небольшая квартирка. Робов устроился фрезеровщиком на завод. Всё шло, как надо. Но странная тоска под рёбрами мешала Робову, и он сам точно не знал, почему мучается. Да, он видел смерть. Но здесь был мир. Была жизнь. Жизнь готова была принять Робова. Нужно было просто вернуть домой, выдернуть из тисков войны свою душу, так, как он проделал это с телом, большим и нескладным. 

Выходя покурить на балкон, Робов вместо привычного городского гула слышал отдалённый рокот боевых вертолётов, вместо смеха детворы — испуганные крики афганских малышей, вместо утреннего пения птиц — пронзительный посвист пуль. 

Робов плохо спал. Когда вспотевший ветеран, промучившись несколько часов, проваливался в чёрное болото, сны о толстопузых горах заставляли его вскакивать. 

Он пыхтел и волочил ноги. 

Каждый день. 

Словно пробегал изнурительный марафон. 

А вокруг умирала большая страна. 

Робов нашёл выход довольно быстро. Или, скорее, это был не выход, а вход в какой-то мрачный и затхлый подвал. Бутылка — медленный яд потерянных душ. Гаврюша довольно долго пыталась вытянуть спивавшегося мужа, но всё-таки не выдержала и ушла, оставив на кухне тарелки с голубыми цветочками. Робов бросил работу и задружился с мужиками из-под магазина. 

Козин, живший далеко, иногда звонил Робову и грозился приехать. Робов всегда находил отговорки: то занят, то быт не позволяет… То красное, то белое, то правое, то левое. На самом деле он избегал встреч, потому что жизнь Козина была совсем другой, не похожей на его собственное пепельное существование.

Козин рассказывал, что, вернувшись, долго обретался в монастыре. Потом, оставив послушничество, Козин обратился к частному психологу, привёл свои мысли в порядок и, воспользовавшись шансом, который дарила первая эпоха новой страны, организовал собственный бизнес. Козин приглашал Робова к себе, обещая трудоустройство в своей фирме. Робов отвергал помощь. Стыд, словно оловянная паутина, сдавливал душу и Робов отказывал другу.

Крикливый город почему-то злил Робова. Иногда ветеран дрался на улицах со случайными прохожими и отсиживал положенные сутки. 

Ища спасения от себя самого Робов отправился в глухую деревню. Ветхий, запылённый домик прабабки Алеси, украшенный старинными ручниками, стал пристанищем горожанина. Но даже в тихой деревушке Робов не мог заставить себя работать. Председатель местного колхоза, шепелявый мужик по фамилии Ракицкий, часто предлагал Робову устроиться трактористом. 

«Обесяю небольсой, но надёжный рубль», — свистел Ракицкий.

Робов не боялся работы и не понимал, почему отказывается от предложения.

«Будь ты уже человеком… пора…» — думал Робов. Думал и пил.

В деревне он впервые стал просить милостыню у церкви. Её иссиня-белая колокольня высилась среди гномьих домишек. Под этой колокольней сидели нищие, напоминая ожившие лесные муравейники. Малочисленные деревенские прихожане подавали редко, поэтому ветеран решил вернуться в город.

Робов вышел из квартиры, откашлялся и жадно затянулся последней сигаретой. Воздух, пропитанный арктическим холодом, кусал Робова за нос. Боль в груди немного ослабла. Робов поплёлся к церкви Святого Михаила. 

Пять минут назад, а может быть, десять, двадцать… Может быть, час… Робов не помнил, сколько времени прошло после того, как пуля ввинтилась куда-то под правую ключицу Козина. Где-то вдали стрекотал автомат, а Козин стоял, нелепо выгнув спину, и тихонько храпел, пытаясь сделать вдох. Потом он поднял на Робова разбитые железной тоской глаза… Робов запомнил эти глаза на всю жизнь. Смерть каменной страны пришла за его другом. Закрыв глаза, Козин сначала плавно опустился на колени, а потом резко завалился влево, заливая кровью бугристое дно ущелья. Робов вспомнил своё детство и окровавленные осколки стекла в бурой авоське. 

Потом Робов тащил Козина на плече. Пули посвистывали рядом, но казалось, что враги где-то далеко и скоро оставят Робова, с его ношей, в покое. Вдруг Робов вскрикнул. Кусачая боль кувыркнулась по его туловищу. Носильщик отшатнулся к скале и это помогло удержаться на ногах. 

«Неси туда, за поворот», — крикнул выскочивший откуда-то хлипкий рыженький солдатик, похожий на бельчонка. Смешная мордочка солдатика совсем не вязалась с тем, что происходило вокруг. Нелепый рыжик! Да он меньше своего калаша! За первым выскочили другие бельчата… И Робов даже смог улыбнуться окровавленными губами и подумал:

«Поубивают ведь их, саложат». 

Пока Робова прикрывали огнём, он донёс Козина до истерзанной дороги, до спасительного БМП.

Их обоих куда-то везли. Потом была бездна — провал в памяти. 

Робов очнулся в госпитале. Ему сказали, что от его правого лёгкого почти ничего не осталось и сообщили, что Козин умирает, но ещё жив и за его жизнь борются. Робов надрывно кашлял, харкал кровью, но очень хотел встать и пойти к другу. Врач запретил. Тогда Робов попросил бумагу и карандаш. Врач принёс огрызок карандаша и обрывок светло-коричневого картона. На картоне Робов написал: «Держись, братан», подписался и попросил отнести обрывок Козину, чтобы тот прочёл послание, когда очнётся. 

Робов положил на ступени церкви свою замызганную картонку и сел. Потёр шрам. Грязная коробка прижималась к изношенным ботинкам. 

В полудрёме Робов не сразу понял, где он. Наверное, там, в Афгане? Или всё же в своём городе, у церкви? Перед Робовым стоял Козин. На друге не было формы. Строгий костюм, блестящие туфли, кажется, массивные часы на запястье. Козин медленно нагнулся и положил свою руку на плечо Робова. Может быть, Робов умер, и встретил там Козина?

—Здравствуй, Шрам.

Робов хотел говорить, но долго не мог включить голос, будто все его слова высосали боль в груди и холод.

— Михаил, ты здесь? — прошептал наконец Робов.

— Здесь, — коротко ответил Козин. Казалось, элегантный мужчина в дорогом костюме полностью спокоен. Но его губы вдруг сжались, он стиснул кулаки и, придвинувшись к грязному нищему на церковной паперти, обнял его. В тот же миг Робов залаял глубоким кашлем.

— Подлечим тебя, — тихо сказал Козин, не отпуская трясущегося больного.

Робов смотрел вверх. Колокольня церкви Святого Михаила чернела на фоне гладкого неба, словно скала. Ветер сдувал пенопластовый снег с карнизов храма. Корявые деревья, будто нарисованные чернильным карандашом, кутались в безвременье. На мёртвых ветках сидели ничего не понимавшие, оболваненные, виновные снегири. 

Маленькие. Притихшие. Окровавленные.