Арсений Тарковский

По необходимости в ходе переселения перебираю архив. Много всего от Тарковского. Рукописи его стихов, письма, надписи на подаренных книжках и на роскошных альбомах и блокнотах с пожеланиями скорейшего их заполнения новыми собственными стихами. Был щедр на подарки (однажды подарил мне даже любимую книгу детства - гигантский иллюстрированный альбом, посвященный начавшейся мировой войне. Свято сохраняю - бумага того времени ветшает медленней, чем нынешняя). Страстно любил канцелярские принадлежности. Однажды Межиров, оказавшийся во Франции в одной литературной делегации с Тарковским, стал свидетелем его тщетной попытки обменять у киоскера часы на набор фломастеров(тогда для советских людей недоступных). Некоторые надписи представляют собою стихотворные экспромты. Одна, потешная, - на врученной мне его книге , изданной в Праге в переводе на чешский:

Заключена в сей книжке Псиша,
Моя злосчастная душа.
Прошу понять её, о Миша,
Сквозь чешский звук ее услыша;
К Вам порывается Левша!

И вот одна из совместных фотографий. Здесь он улыбается, это еще до тяжелых времен, до отъезда и смерти сына.

Как я любил его улыбку! Которая иногда бывала и усмешкой и ухмылкой. Как я боялся его потерять!

Мое небольшое стихотворение (тогда потаённое) написано уже в предчувствии его ухода. Но оставалось еще три года...

Михаил СИНЕЛЬНИКОВ

ТАРКОВСКИЙ

Тарковский. Всё не усвою,
Что будет черта предела.
Его деревьев листвою
Юность прошелестела,
Под ветром цветы качались
На подмосковных дачах,
Плеча моего касались
Кончики пальцев зрячих.
Всегда обреченно-вяло
Звучал этот голос пылкий...
О, как бы мне не хватало
Косой малоросской ухмылки!
Его мастерства и страха,
Суровости и сиротства,
Усталости и размаха,
Склероза и благородства.
1986