Вчера в Переделкине, в галерее живописи и фотоснимков, переданной по завещанию Е.А. Евтушенко государству и ставшей музеем, участвовал в чтениях, посвященных памяти поэта. Вдохнув воздух отчетливо (как раз после ухода Евгения Александровича) наступившей новой эпохи, я задержался в помещении ненадолго (откровенно говоря, еще и потому, что в собрании заметил несколько малоприятных мне лиц, принадлежавших некоторым сотоварищам по перу, готовым к выступлению). И ушел сразу после своей речи. Говорил же я вторым, после поделившегося обширными воспоминаниями В.Н. Мощенко, более, чем полувековой давности знакомца Евгения Александровича. В своем, быть может, несколько хаотичном выступлении, я не мог не отдать некоторой дани личному; все же ведь и мои воспоминания очень давние, я знал Евгения Александровича в разных и многочисленных ситуациях, нередко с ним разговаривал и переписывался. И я люблю его. Высоко ценю и его отзывчивость и отходчивость, его неиссякавшее добротолюбие, выраженное в тысячах поступков, помню, что премногим ему обязан и осознаю масштабы общей потери. Ну, да, и я привел некоторые памятные эпизоды, относящиеся и к тбилисским и к здешним обстоятельствам.
Однако, я решил последовать пожеланию председателя собрания С.Е. Нещеретова (внука поэта-акмеиста Михаила Зенкевича, этого русского Леконта де Лиля,которого из встреченных в жизни поэтов считаю своим действительным учителем).Пожелание же это предполагало разговор по существу - о свойствах поэтики Евтушенко, о его месте в нашей поэзии. Тут я коснулся таких тем, как история русской рифмы,как очертания стихотворения (существует буддийский взгляд на стихотворение, предполагающий, что оно состоит из видимой и невидимой части...не буду развивать здесь эту (лекционную у меня) тему, но хочу уточнить, что некоторые длинноты в стихах Евтушенко кажутся мне попытками сколько-нибудь выявить и скрытую часть.В случаях удачи и эти строки брали за живое...). Сказал о реальных учителях Евтушенко от Некрасова до Глазкова. Между прочим, стихотворное вступление к поэме "Братская ГЭС" (не вдаюсь в ее достоинства и свойства) состоит из обращений к поэтам-учителям, но не назван Волошин, у коего заимствована сама идея поэмы, состоящей из отдельных стихотворений... Сказал я решительно и о том, что из всего поколения, именуемого "евтушенковским", лишь сам Евтушенко кажется мне подлинным и долговечным автором. Потому, что и самые талантливые из прочих были наделены лишь замечательными частными дарованиями (тот острым глазом и метафоричностью мышления; та чистым (беспримесным, ввиду полного отсутствия содержания) мелосом). Но только Евтушенко из них имел внутренний двигатель, которому я не могу найти иного функционального названия, как Любовь. Его интерес к людям был неподделен, его движение к сердцам непрестанным, до последнего дня жизни. А чей-то лакированный лимузин десятилетиями простоял без мотора.
Я отметил и удачу Евтушенко в прозе. Его рассказ "Катаев в Париже", как-то потерявшийся, кажется мне написанным на уровне самого Катаева, а это высокий уровень.
Нельзя было не сказать о его чудовищной памяти и любви к чужим стихам, ухватывавшимся слёту...
Я не буду здесь пересказывать своей импровизированно-сбивчивой речи, да и не нужно (впрочем, все выступления записывались на кинопленку, очевидно, для сведения отсутствовавшей супруги поэта... Мои воспоминания о свадьбе Евгения Александровича и Маши, некогда состоявшейся в том же Переделкине, незабываемы ).
Но по ходу цепляющихся одно за другое высказываний я в пылу позабыл о просьбе председателя сказать нечто об одном свойстве Евгения Александровича - о его редкостном многописании. Как я угадываю, эта просьба была обращена именно ко мне (Сергей Евгеньевич, знающий, что в последние годы я издал ряд обширных стихотворных сборников, сплошь состоящих из новых стихов (и "многописание", далеко не во все времена для меня характерное, продолжается) захотел выслушать мнение "специалиста").
Вот что я хотел бы вкратце сказать на эту тему. Нередко и большие поэты, начавшие с первоначальных удач, уже закрепивших их положение в литературе, вдруг словно бы сбиваются с пути, теряют ритм, ощущают, что оборвана выводящая на свет звуковая нить (подобная нити Ариадны - скажу так, хотя и хотелось бы тут обойтись без мифологии, но она столь выразительна). Здесь благородно остановиться и замолчать... Но, когда велик данный природой запал, когда далеко не иссяк запас сил и невозможно оторвать свою жизнь и судьбу от жизни поэтического слова, и начинается многописание. В надежде, что однажды вновь заработает "автопилот", возвращающий на верную дорогу...Что касается Евтушенко Конечно, тот корпус стихов, который нам особенно дорог у него, создан за несколько юношеских его лет. Дальше последовало отдаление от лирики по существу и возникли стихотворения, не столько относящиеся к сфере собственно искусства, сколько принявшие на себя социальные функции. Это были стихотворения-поступки. Необходимые данному обществу. Но иногда затянутый лавиной Евтушенко внезапно вновь поворачивал к поэзии по существу. И тогда (как, например, в случае со стихотворением "А собственно кто ты такая...") возникало новое ощущение стихийной поэтической силы. Так при титаническом движении одного замурованного в скалах гоголевского героя шевелились и вздрагивали Карпаты.
Я думаю,что Евтушенко не уставал надеяться. На то, что хотя бы одно из пятидесяти, даже хоть одно из ста стихотворений действительно удастся.Принимал такой счет!
Я тоже надеялся на его победу над судьбой. И доволен, что написал об этом в одной статье. Было отрадно, что при вручении ему (отсутствующему по болезни) премии "Поэт" (я сейчас не буду говорить, как я отношусь к самой этой премии и к ее лауреатам, но все же по крайней мере пять настоящих поэтов - Кушнер, Чухонцев, Рейн, Русаков и наконец Евтушенко - её получили и сочли возможным принять), прозвучали в записи его недавние стихи. Два стихотворения. И, по-моему, отличные.
Все дело в том,что его соперники и в своих триумфальных успехах не были поэтами. Евтушенко же и в своих многочисленных неудачах оставался крупным, окрасившим в свои тона целую эпоху, поэтом.
