Линия судьбы, или Тридцать лет спустя. Беседа писателя и литературоведа Евсея Цейтлина с поэтом, прозаиком, эссеистом, журналистом, издателем Геннадием Кацовым

Опубликовано: 10 мая 2019 г.
Рубрики:

Из цикла «Откуда и куда»

 

Название одного из ваших стихотворений настойчиво подчеркивает важную веху биографии автора: «К 25-летию прибытия в Америку». Между тем, вы отмечаете сегодня новую дату – 30-летие вашей американской жизни. Есть повод поговорить о существовании и выживании писателя в эмиграции?

 

На самом деле, здесь не так уж многое можно сказать. В русской литературе эта тема, на протяжении последних двух с половиной столетий, переговорена и исследована. В ХIХ веке лучшие «русские» стихотворения Тютчева были написаны им в Германии. Гоголь замечательно расписался в Италии. Вдохновение не покидало Тургенева в Баден-Бадене, там же переводил «Одиссею» Жуковский. И так далее, с упоминанием Вяземского, Достоевского, Толстого, Гончарова, Герцена и прочих. А ХХ век – с пражским «Скитом поэтов», берлинским Клубом писателей, «парижской нотой» в первой половине столетия; с литературными Парижем, Израилем и Америкой во второй половине, – и с Европой, Израилем, Америкой в начале ХХI века, показали нам самые причудливые образцы поведения писателя за пределами метрополии и мук его творчества. 

Что касается моего собственного опыта, то прибыл я в мае 1989 года в Нью-Йорк, и почти сразу попал на радио «Свобода» благодаря заботе проживавшего в Праге журналиста, поэта и писателя Игоря Померанцева. Он знал обо мне еще по моей московской жизни. Игорь свел меня с директором нью-йоркского отделения «Свободы» Юрием Гендлером, а тот познакомил с Петром Вайлем, который и стал моим первым работодателем в Америке. В его программе «Поверх барьеров» я выступал с авторскими эссе о культуре, отдавая затем написанные для радиопередачи тексты в старейшую иммигрантскую ежедневную газету «Новое Русское Слово» («НРС»). Эта работа приносила не столько материальное, сколько моральное удовлетворение: в качестве бонуса выпадало общение с Петром Вайлем и Александром Генисом, Сергеем Довлатовым и Борисом Парамоновым, да и беседы с Юрием Гендлером, замечательным рассказчиком, опытным в журналистском и иммигрантском деле, были радостью и познанием одновременно. 

Такое вот оказалось в иммиграции насыщенное, упоительное журналистское существование. С трапа самолета, условно говоря, – сразу на радио «Свобода», которое с юности слушал, несмотря на все глушилки и запреты. В 1989-м для меня попасть на это радио было все равно, как сорвать джекпот в лотерее Power Ball. 

Помню, я не мог поверить, когда моя первая статья о московском Клубе «Поэзия», которую я сдал главному редактору «НРС» Людмиле Шаковой вечером во вторник, была опубликована в субботу. В Москве публикации можно было ожидать месяцами и годами. Кстати, не меньшее удивление вызвало издание моего сборника иммигрантских стихотворений «Игры мимики и жестов» в нью-йоркском издательстве «Слово/Word» в 1994 году. Лариса Шенкер, директор издательства и главред одноименного литературного журнала, в котором публиковались все значимые писатели иммиграции «третьей волны», начиная от Бродского с Довлатовым, выпустила мою книжку примерно за неделю. 25 лет назад это было для меня потрясением: макет ушел в типографию, а через семь дней я получил тираж. Своего рода реализованная писательская «американская мечта».

Что касается «выживания», то гонораров не хватало даже на ежедневное, желательно, пропитание, не то что на оплату квартиры. Первые месяца три мне выдавали иммигрантские подъемные от организации NYANA (New York Association for New Americans), которая оплачивала курсы изучения английского языка и пыталась помочь в трудоустройстве. Понятно, что мое прошлое, уходящее корнями в русский авангард начала ХХ века и московский культурный андеграунд последней его четверти, вызывало у моих помощников по обустройству нервную чесотку и тоску. При слове «писатель» они цепенели, их взгляды теряли фокус. Примерно такая же реакция была на тех, кто надеялся продолжить в Америке работать классическим музыкантом (не лучше – джазовым: в Нью-Йорке, Чикаго или Нью-Орлеане их несметные тысячи), театральным режиссером, хореографом, художником-монументалистом и т.д. 

Я искал работу. В «НРС» свободных журналистских позиций не оказалось, садиться за баранку такси я не хотел, предложение работать по 12 часов в день, за два доллара в час, в мацепекарне в бруклинском Бенсонхерсте не привлекло, а идти верной дорогой на курсы программистов казалось банальным до зевоты. Мой приятель в июле 1989-го рассказал об освободившемся месте изготовителя салатов – salad maker – в манхэттенском ресторане «Русский самовар», совладельцами которого тогда были Бродский с Барышниковым. Я подумал, что это ближе к профессии, чем раскатка листов мацы. Оказалось, ближе и к самому Бродскому: в полночь, когда я заканчивал восьмичасовую смену, мне можно было получить в баре бесплатно бутылку пива и сидеть в ресторане хоть до посинения. Что я и делал, поскольку в зале расслаблялись интересные, известные люди, подчас включая и нобелевского лауреата. 

Когда много лет спустя владелец «Самовара», ставшего к тому времени легендарным, услышал от меня, что я работал в подвальном помещении его ресторана, то не поверил. Он уже давно знал меня как журналиста, тележурналиста, издателя и поэта, и его отказ признать во мне резчика салатов, стал доказательством, что в иммиграции я с годами кое-чего добился. Впрочем, она не изменила моих писательских привычек: я так же не бубню себе под нос, сочиняя тексты, как и 30 лет назад; не набиваю пепельницу окурками, поскольку с 1985 года не курю; не пишу карандашом, как Набоков, и, в отличие от Бальзака, не стою за вертикальной конторкой со стопкой листов на ее крышке, а стучу по клавишам киборда, сидя в кресле. Механическую пишущую машинку за эти годы поменял на компьютер, но и в этом я не оригинален. 

 

Вы шли в литературу, старательно обходя проторенные пути. Кажется, вы отыскивали тропы, уничтоженные когда-то ревнителями соцреализма, вульгарными социологами, литкритиками из НКВД. Читая ваши давние публикации в неофициальных «Митином журнале» и «Эпсилон-салоне», в «Антологии странного рассказа», в прибалтийском журнале «Третья модернизация», я вспоминал литературный авангард 1920-х, обэриутов... Книга «Притяжение Дзэн» (1999) отразила эти ваши ранние (с конца 70-х), часто дерзкие опыты в прозе, поэзии, эссеистике. Возникал естественный вопрос: что дальше? Но «дальше – тишина» (воспользуюсь названием когда-то знаменитого московского спектакля). В 1989-м вы переехали в США. И, как многие писатели, попав в Зарубежье, замолчали. Вы напряженно работали в журналистике. А немота поэта и прозаика Геннадия Кацова длилась почти двадцать лет. Что было тому причиной? Может быть, вас оглушили первые иммигрантские впечатления? 

 

Все так, но не совсем. Первые четыре года иммиграции не были поэтическим безмолвием. Доказательство – сборник «Игры мимики и жестoв». В него вошли стихотворения, написанные от общей растерянности, непонимания туземных традиций и английского языка, неведения по поводу настоящего и ближайших перспектив, бессмысленности, в немалой степени бесполезности собственного прошлого опыта. На удивление, тексты в сборнике получились смешными, игровыми, с главным героем-трикстером, который смотрит на окружающие США так, будто спит и видит увлекательный сон о карнавале, не понимая его сюжета и не в состоянии в него вникнуть. 

К примеру, стихотворение под названием «Ни в коем случае не о Нью-Йорке»:

Вот подходит человек

Маленького роста

И хватает кошелек

Очень даже просто.

 

Обнимает, словно мать

Блудного дитятю –

И давай бегом бежать

К черным своим братьям.

 

Вдоль по улице за ним,

Грозный в самом деле,

Пробегает гражданин,

Кошелька владелец.

 

Вслед за ним наперерез

Полицейский мчится!..

Вот такой приснился мне

Сон про заграницу.

 

В одном из бейтов (двустишие у мусульманских мистиков-суфиев, которое представляет собой законченную мысль) речь идет о зрителе, принявшем «единственную нить за целый ковер». Здесь – об опасности иллюзорного взгляда на мир, когда целое видится там, где его нет, и, в свою очередь, о стремлении постичь полноту мира, не вникая в его детали. В случае начинающего иммигранта-зрителя, ситуация более парадоксальна: ни полной картины, ни ее значимых фрагментов ты не в состоянии рассмотреть, оценить, прочувствовать. С одной стороны, по Стингу, I am alien in New York, а с другой, и в этом запутанность начальных глав автобиографического травелога, Нью-Йорк для тебя – некая «элиенистическая» (от alien) заповедная зона. «Необитаемый остров по имени Иммиграция», - как не без сарказма определил нью-йоркский писатель Владимир Соловьев. Ты бродишь по нему (об этом упомянутое вами стихотворение «К 25-летию»), имея несколько ориентиров, но охватить масштаб, обнаружить в городском ландшафте знакомые запахи, звуки, цвета, узнать по типажу торопящегося прохожего – не удается. 

… Перспективы, к чему неизвестно, манят,

И слоняясь по острову в сотый раз,

Ты привычную фигу несешь в кармане,

О фасады домов трешь усталый глаз.

 

Ты и джазу открыт, и не меньше – виски,

Если грезишь, то сразу за весь Голливуд,

Хоть ни бэ в разговорном своем английском,

И ни мэ, если все же тебя поймут… 

 

Ориентирами, в моем случае, были, навскидку, Метрополитан-музей и МоМА, клуб авангардной музыки The Knitting Factory, в те годы существовавший, и тусовочный Гринвич Виллидж (the Villagе, как этот район называют манхэттенцы), Централ-парк с «Земляничной поляной», театр Элизабет Стюарт La Mama и, о чем предупреждали, слегка анекдотичный Брайтон-Бич (первые четыре года я прожил в Бруклине, после чего на 15 лет переехал в манхэттенский Мидтаун). Однако между знакомыми, знаковыми местами располагалась чужая территория в виде сплошь невнятной декорации, барханы-небоскребы которой еще предстояло годами осваивать. 

В 1993 году я открыл еженедельную газету «Печатный Орган»: был издателем, одновременно главным редактором и журналистом, ведущим несколько рубрик сразу. При этом до конца октября 1995 года я продолжал работать консьержем в отеле, куда устроился осенью 1989 года – на заработанные деньги газету и издавал. Вести еженедельник в режиме 7/24, по 3-4 статьи писать в каждый номер и пять дней в неделю работать в отеле – тут уже не до поэзии и прозы. 

На латыни это звучит, как spiritus ubi vult spirat – дух веет, куда хочет. Я легкомысленно поддался журналистскому веянию, памятуя об основополагающем принципе пьес и прозы Беккета: «Все, что с тобой происходит, – не твое дело». В результате, последующие 18 лет, с 1993 года, почти не писал стихов. Все прозаические начинания, включая повесть некоей Инги Питерс (придуманный мною гетероним) «В поисках руки и секса, или мои нью-йоркские связи. Записки одинокой девушки» (можно прочитать на сайте www.gkatsov.com), остались незаконченными, за исключением нескольких рассказов. В сборник «Притяжение дзэн», вышедший в питерском издательстве «Петрополь», вошли стихотворения, рассказы и эссе, написанные еще в Москве, а также все, что сочинил в первые четыре года иммиграции. 

Только в 2011 году я вернулся к поэзии. Профессор русской литературы Максим Шраер пригласил меня на ежегодные Крепсовские чтения в Бостон-колледж, а ничего нового для выступления написано не было. Вдохновение активизировалось невесть откуда, после чего дело сдвинулось с мертвой точки. 

 

 Шесть лет вы служили консьержем в большом отеле в центре Манхэттена. Что добавили эти годы к вашему «открытию Америки»?

 

Это был не простой отель, а 44-этажный флагман всемирной сети французских отелей Le Parker Meridien, владелец которой – Джек Паркер. Отель находится, действительно, в центре Манхэттена, между 6 и 7 авеню на 57 улице. Я попал туда, словно в голливудский фильм о жизни буржуа и их нравах. Гранит, позолота, водопад, стекающий по высокой отвесной стене, белой кожи диваны и кресла, кисеи и позументы, иранские гигантские ковры и интернациональные учтивые гости, среди которых взгляд в фойе мог остановиться, к примеру, на писателе и сценаристе хорроров Стивене Кинге, любовнице, а позже второй жене Трампа Марле Мейплз, или Арнольде Шварценеггере. 

Когда я уже выпускал газету, одновременно продолжая работать в отеле, увидел как-то на входе Никиту Михалкова. Интервью с ним было бы, понятно, весьма желанным. Я выяснил, в каком номере он остановился, позвонил, представился и договорился о встрече. Он сказал, что может через полтора часа побеседовать со мной в фойе. Затем, правда, планы у него изменились и, в итоге, интервью не получилось. Но представьте себе, если бы все сложилось? Я беру перерыв, нахожу укромное место в «лобби» для разговора, проверяю, есть ли батарейки в диктофоне. Приходит Михалков и видит перед собой работника отеля в униформе, он же – владелец и главный редактор русскоязычного еженедельника. Думаю, о таком знакомстве он бы не забыл. Кстати, блиц-интервью с издателем и главредом «Иерусалимского журнала» Игорем Бяльским, прибывшим с кратким визитом в Нью-Йорк, я провел в package room, в небольшой, без окон, комнате с чемоданами и пакетами, которые гости отеля сдают на время. И отличное получилось интервью!

Многому в отеле научился. Прежде всего, английскому. Кстати, понять любого иностранца гораздо легче, чем, допустим, американца-южанина. Это было мучением и поводом для появления комплексов – общение с гостем отеля техасцем или замечательным представителем Аризоны. До сих пор не могу понять, как мне удавалось разобрать их акценты в первые годы своей работы. 

Конечно, довелось узнать, что такое американские профсоюзы, а профсоюз работников гостиниц – один из самых крупных и влиятельных в Нью-Йорке. Представьте, профсоюзные боссы – это такие же, по сути, районные комсомольские и партработники, как и в присной памяти Советском Союзе. Просто близнецы-братья, люди какой-то особой вненациональной формации, цинизм и самодовольство которых зашкаливает. 

В отеле стало понятно, что такое корпоративная этика. Немного об этом - в моей книжке «Нью-йоркский букварь». Моим боссом, начальником департамента консьержей и «белл-боев», был высокий и тучный, с набриолиненными смоляными волосами араб по имени Саид. Ожидаемо, меня он презирал, как и прочих евреев. В свою очередь, его не переваривал генеральный менеджер, француз, но не мог найти причину, как бы его уволить. Однажды Саид дал интервью престижной «Нью-Йорк Таймс». Он гордо показал газету в воскресенье утром, мол, теперь я знаменитость. Через два часа его вызвали в менеджмент, еще через десять минут он уже не числился в штате работников отеля. В интервью Саид назвал имена нескольких гостей, здесь останавливавшихся. А этого консьержу делать запрещено. Представьте, как мы с генеральным менеджером ликовали. По отдельности.

Вообще, не напиши Артур Хeйли роман-бестселлер 1965 года «Отель», я бы рискнул, тоже в прозе, поделиться с читателями своими наблюдениями, историями и мыслями на этот счет. Но меня, что никакого огорчения не вызывает, опередили.

Что еще из «открытий»? Французская кухня, естественно. Как с члена профсоюза, из моей зарплаты вычитали всего 6 долларов в месяц (!) за обеды, но поскольку смена была с 9 утра до 5 вечера, то захватывать удавалось и завтраки, и ужины. Французская кулинария – тема особая, хотя я должен сказать, что с тех пор сам себе завидую: столько, сколько мне повезло съесть мясных пирогов и паштетов, салатов нисуаз и блинчиков-сюзетт, касуле и тартифлетов, луковых супов и рататуев… Можете себе представить – за шесть лет работы в отеле?! 

Да еще, по субботам и воскресеньям отель приглашал гостей и горожан на бранчи, и это было пиршество в духе отца Гаргантюа и сына его Пантагрюэля! По тем временам, стоил «шведский стол» недешево – 35 долларов на человека. Но поскольку бранч заканчивался в 2 часа дня, а оставались на стендах несметное количество холодных закусок, мясных и рыбных горячих блюд, десятки наименований десертов, то потом все это деликатесное богатство отвозили в гостиничную столовую, на второй этаж. Тут уже начинался бесплатный пир горой для работников. Мне, приехавшему из голодного, с вечными дефицитами СССР, это казалось чем-то невероятным.

 

Вы вспоминаете работу в отеле, словно синекуру. Стоило ли ее покидать?

 

Вопрос, который вы задали, – один из главных, в той или иной формулировке, в жизни любого человека. Если посмотреть на судьбу с точки зрения хироманта, то это – некий узор, графический рисунок, в котором есть свои основные линии и тупиковые ветви. Когда приходит понимание, в какой части рисунка вы оказались, то возникает необходимость принимать так называемые «судьбоносные решения». Иначе, как говорят дальтоники, жизнь – словно радуга: полоса чёрная, полоса белая. То есть, существование в монохроме вам обеспечено.

Таких ситуаций немало, и если вы попали в тупик, приходится либо из него выбираться, либо оставаться в нем: нередко на долгие годы, если не навсегда. Узор моей жизни можно рассмотреть уже сегодня. В 1970-е, живя после окончания института в украинском Херсоне, я пришел к выводу, что больше в провинции себя не вижу. Мог бы и остаться, как масса других моих земляков, которые вполне с провинцией дружны и по этому поводу не переживают. 

Из того тупика мне удалось выбраться в начале 80-х в Москву, что было сделать в условиях прописки гораздо тяжелей, чем отбыть в эмиграцию. В Москве я практически сразу попадаю в элитарный культурный слой андеграунда – концептуалисты, метареалисты в литературе, музыканты фри-джаза и классической музыки, режиссеры «параллельного кино» и передовые по идеям и их исполнению перформансисты, акционисты и художники. Однако годы спустя решаю перебраться в Америку. Ощущение тупика возникло в конце 80-х – несмотря на все обещания Горбачева, перестройку и гласность. До сих пор о своем выборе ни разу не пожалел. 

В Нью-Йорке, вы правы, работа фрилансером на радио и публикации в «НРС», при постоянной позиции в отеле, да еще с профсоюзными бенефитами, - все это могло показаться прямой дорогой в светлое будущее. Иногда, оказываясь рядом с отелем, я вижу все тех же консьержей, дорменов и белл-боев: все эти тридцать лет они так и продолжают там работать, до пенсии. Их все устраивает, но для меня это была очередная ловушка судьбы. 

Правда, то, что я неплохо в отеле зарабатывал, дало возможность двигаться дальше и, в результате, привлекательную «синекуру» оставить. С 93-го, как ранее уже сказал, служба в отеле позволяла оплачивать все расходы по моему еженедельнику «Печатный орган». Каждую неделю, из своего кармана. Причем, не всегда удавалось выходить на нулевой баланс, несмотря на то, что со временем в газете появилась реклама. А в дальнейшем, благодаря зарплатам и чаевым в Lе Parker Meridiеn, я вложил свою партнерскую долю в открытие в манхэттенском районе Lower East Side кафе-клуба Anyway, в котором в середине 1990-х побывали и выступили почти все приезжавшие в Нью-Йорк известные деятели российской культуры. Как тогда говорили, «от Войновича до Макаревича». Здесь пришлось пройти совсем другую школу. Освоил профессии владельца кафе-ресторана, менеджера, импресарио, и, в случае необходимости, официанта, повара по всему перечню в меню, а, бывало, в четыре-пять часов утра – и басс-боя, в случае его болезни (убрать столы и стулья, помыть посуду и пол, вынести из помещения пищевые отходы в тяжеленных пластиковых мешках, и опустить за собой железные жалюзи на окнах). 

Как говорят, c'est la vie, если вернуться к французам.

Но и это был тупик. Хотя масса людей вряд ли поняли меня, когда я закрыл газету, ушел из кафе и занялся интернетом, что в дальнейшем привело к открытию новостного портала RUNYweb.com, на котором, кроме всего прочего, был размещен видеопроект «Энциклопедия Русской Америки». В ней на сегодня более ста интервью с видными представителями русско-американской общины. Часть из них ушла из жизни за эти годы (Эрнст Неизвестный, Наум Коржавин, Кирилл Гиацинтов), так что проект со временем приобретает все большую ценность. Как историческое свидетельство и некий архив, который мы передаем следующим поколениям.

Несмотря на новые планы, я не оставлял журналистику, напротив: будучи с начала 2000-х главным редактором еженедельных журналов «Теленеделя», а затем «Метро», вернулся в вечерний радио прайм-тайм с авторской двухчасовой программой. А с 2000 года был приглашен вначале в ежедневную получасовую телепрограмму «Обзор американской прессы» на RTN/WMNB, которой сегодня уже 19 лет, а с 2003 года – веду еще и ежедневную часовую телепрограмму в прямом эфире плюс часовую в воскресный прайм-тайм. И этим программам уже по 16 лет. 

В 2013 году мы с супругой открыли нью-йоркское издательство KRiK Publishing House, Inc., в котором реализовали ряд ставших известными издательских проектов. Понятно, не решись я покинуть отель в 1995-м, не уйди в конце 1990-х из кафе-клуба «Энивей» и не закрой газету (в совокупности, эти виды деятельности требовали полной отдачи, 25 часов в сутки), я бы не только не смог в 2000-х добиться того, что рассматриваю сегодня, как важные мои жизненные этапы, но и вряд ли вернулся бы в литературу. Но для этого надо было всего-ничего: пойти на то, чтобы все бросить в Херсоне и отправиться в Москву, пытаясь завоевать ее, как Д’Артаньян – Париж. Один из основных уроков – и в творчестве, и в семейной жизни, и в профессии: главное даже не в том, на что ты в жизни решаешься, а в том, способен ли ты вовремя от чего-то, ставшего привычным, что затягивает безвозвратно, отказаться.

 

Итак, в 2011-м, после восемнадцатилетнего перерыва, вы вернулись к поэзии. Одна за другой появились ваши стихотворные подборки в журналах России и Зарубежья. Увидели свет ваши поэтические сборники: «Словосфера» (2013), «Меж потолком и полом» (2013), «Юношеские Экзерсисы» (2014), «365 дней вокруг Солнца» (2014), «25 лет с правом переписки» (2014), «Три ''Ц” и Верлибрарий» (2015), «Нью-Йоркский букварь» (2018). Стремительное, радостное, редкое по своей сути возвращение. Наивно спрашивать: как и почему оно произошло? Что надо было преодолеть автору – только ли затягивающую, как омут, рутину иммигрантского быта? Сам по себе этот процесс возвращения наверняка станет темой вашей лирики. 

 

О причине возвращения уже упомянуто выше. Она конкретна и даже датирована. Приглашение в 2011 году на Крепсовские чтения в Бостон-колледже, спасибо в который раз профессору Максиму Шраеру, стало поводом для написания двух поэтических серий – «Мартовские оды» и «Апрельские тезисы». А в начале мая того же года, с вермееровской «Молочницы» возникла идея написать серию текстов-медитаций, связанных с произведениями искусства. Так родился проект «Словосфера» в жанре экфрасиса, то есть соединения изобразительного ряда с вербальным. 

Однако, ничему бы, из вами перечисленного, не стать реальностью, не появись ранее в моей жизни главный мой читатель, безжалостный критик и откровенный собеседник, товарищ во всех смыслах, партнер по нашим общим интернет и издательским проектам, красавица, умница и жена моя Рика. Видимо, муза – это и есть высокая степень влюбленности, очарованности кем-то либо чем-то: человеком, поэзией, философией, живописью, музыкой, танцем, театром… Их ведь девять, но конкретно для тебя, оглядывающегося вокруг в поисках понимания и внимания и заглядывающего в себя в предчувствии вдохновения, – она одна. Моей музой стала Рика. Удивительная во всем, мать моих детей и любимая подруга дней моих суровых. Как и в известных случаях подобных взаимообогащающих союзов, она – третейский мой суд. Бывает, мы не соглашаемся друг с другом, оспаривая каждый свою точку зрения, но, прихожу с годами к выводу, это лишь укрепляет наши многолетние отношения и супружество. 

 

Ваша книга «Словосфера» - это, прежде всего, уникальная галерея. 180 произведений живописи, созданных в последние семь столетий. А рядом – ваши поэтические реминисценции. Под стихотворениями даты: разные дни 2011-2013 годов. Но не сомневаюсь: вы так или иначе создавали свою коллекцию в течение десятилетий. Ведь это ваш дневник: «Прошлое бесконечно и всегда под рукой: Ван Гог и Гирландайо, Манэ и Малевич, Джотто и Уайет, Кандинский и Рембранд, Поллок и Филонов... Я ни в коем случае не ставлю себя в один ряд с великими мастерами. Упаси Б-г. В этой серии лишь посвящения: картинам, которые я люблю, и их авторам, которых я всемерно почитаю; а также прожитому отрезку моей жизни и ее Автору... ». Как сложился и развивался ваш диалог с шедеврами?

 

В силу стечения обстоятельств. Прежде всего, еще со второго курса Кораблестроительного института, я увлекся изобразительным искусством. В СССР можно было купить арт-альбомы, изданные в странах соцлагеря: ГДР, Венгрия, Польша. Разных форматов, цветные и черно-белые, с твердой или мягкой обложкой, не всегда хорошего полиграфического качества. Покупал то, что по случаю попадалось в книжном магазине или на «черном» книжном рынке. От фолиантов о братьях Кранахах, Гансе Гольбейне-младшем и Отто Диксе до альбомов символистов, графики Матисса, картин Брейгеля и Босха, прерафаэлитов и Диего Риверы. Как говорится, было не до жиру – любой информации был рад. И это при том, что альбомы были нечитаемы, поскольку польского, венгерского и немецкого языков я не знал. 

Информации об арте после Второй мировой войны, практически, не было вообще. Разве что в популярной книге А. Кукаркина «По ту сторону рассвета. Буржуазное общество: культура и идеология», одобренной, вероятно, идеологическим отделом ЦК КПСС. Даже в примечательной серии «Малая история искусств» том, посвященный искусству ХХ века, заканчивался 1945 годом. Складывалось впечатление, что известный тезис Теодора Адорно «писать после Освенцима стихи — это варварство…», услышали не поэты, а художники: вроде как после Освенцима за пределами СССР ни одно полотно написано не было.

В ряду обстоятельств – мои десятилетиями не прерывающиеся отношения с другом детства Александром Каном, который с 1996 года работает в Лондоне обозревателем по культуре Русской службы Би-Би-Си. Джазовый критик, продюсер, журналист, переводчик, в 70-е – 80-е годы Кан был организатором основных событий в области новой музыки в Ленинграде. Кстати, он перевел с английского на русский вышедшую в России в марте 2019 года, уже ставшую популярной, нашумевшую книгу-мемуар Джоанны Стингрей «Стингрей в Стране Чудес». Эта книга о ленинградском роке, Рок-клубе на Рубинштейна, 13, Цое, БГ, Майкле Науменко, Сергее Курехине и многих других рок-иконах, как принято говорить на Западе.

Благодаря Кану я познакомился в конце 1970-х с Курехиным, с которым в дальнейшем мы вместе несколько раз выступали в Питере и Москве: я читал, естественно, тексты, он – играл. Один из первых походов с Каном в конце 70-х к ленинградскому художнику Николаю Сажину (он внезапно скончался в этом году в марте, у холста, за работой) привел меня к знакомству с питерскими нонконформистами, позже – в круг Тимура Новикова «Новые художники». И т.д., и т.п. К Кану домой, во время одного из моих приездов, пришел Аркадий Драгомощенко, возглавлявший «Клуб 81», в который входили все, практически, неофициальные ленинградские литераторы. С Аркадием мы договорились о выступлении московских поэтов в Клубе. В поездку я пригласил несколько поэтов, среди которых был Алексей Парщиков. Так Алеша познакомился с Аркадием, в следующем году по заслугам став лауреатом престижной литпремии им. Андрея Белого. Аркадий заочно знал Парщикова по публикации его «Новогодних строчек» в «Литературной учебе» в 1984 году.

Кан возглавлял ленинградский «Клуб современной музыки». По переезде в Москву, мне было грех не воспользоваться его связями. Так состоялись знакомства с рок- и джаз-музыкантами – от Петра Мамонова до Сергея Летова. Именно с трио «Три О» (Летов, Аркадий Шилклопер, Аркадий Кириченко) несколько поэтов, при моем участии, начали выступать на выставках московских нонконформистов «20» и «21» в галерее на Малой Грузинской, после чего круг моих знакомых художников невероятно расширился. Параллельно расширился и круг чтения, от издаваемого в Париже журнала по актуальному искусству «А-Я» до привозимых в Москву арт-альбомов по западной культуре. 

Кстати, когда в 1986 году открылся знаменитый Клуб «Поэзия», в него вошли самые разные московские художники-авангардисты, в содружестве с которыми начались выступления не только на вернисажах, но и совместные литературно-музыкально-изобразительные проекты. Если хотите, «Словосфера» реализовала в виде книги то, что в середине 1980-х осуществлялось в галереях, в студиях художников и на концертных площадках перестроечной Москвы. Хотя, конечно, никакого жанрового открытия в «Словосфере» нет: экфрасис ведет свою историю от щита Ахилла – в 18-й песне «Илиады» Гомера, в 120 с лишним строках описывается, что будет изображено на щите, когда его выкует Гефест.

Еще об одном «обстоятельстве» нельзя не упомянуть. Я не сторонник финансового участия автора в выпуске книги или публикации в журналах и альманахах. Когда автор это оплачивает, престиж подобных коллективных сборников и книг теряется: мало ли кто там напечатан. Получается, единственный критерий отбора – не качество текста, а факт оплаты автором публикации. Поэтому будущее проекта «Словосфера» в виде книги было для меня под вопросом. Твердая обложка, 180 цветных иллюстраций, общий объем страниц – почти 400, и мелованная, плотная бумага – это уже выпуск арт-альбома, а не стихотворного сборника. 

Издание альбома по искусству требует немалых денег. Однако: «нам не дано предугадать», с одной стороны; и с другой – чему быть, того не миновать. «Словосфере» в книжном виде было суждено случиться. Прежде всего, мой друг детства и его супруга – Илья и Виктория Сигали, сделали мне подарок и выпустили пилотные экземпляры в количестве 30 книг. А затем бизнесмен, мой друг Михаил Мигдаль заявил, что проспонсирует тираж книги в тысячу экземпляров. Когда во время интервью на радио «Свобода» по случаю издания «Словосферы» я рассказал об этом Александру Генису, он был удивлен и обрадован: оказывается, в наше время есть еще меценаты, готовые пожертвовать на создание сборников. «Их имена надо чаще упоминать, это удивительные люди», – отметил Генис. Согласен с ним, потому и называю имена филантропов здесь. Без их поддержки «Словосфера» не увидела бы свет. Да! Прочитать о проекте, познакомиться с рецензиями и увидеть сборник в электронной форме можно, зайдя на сайт www.slovosfera.com

 

Необычна и ваша книга «Нью-йоркский букварь» (2018). Конечно, здесь сказалось ваше многолетнее погружение в историю и культуру Америки. Но перед нами не зарифмованный путеводитель – портрет города, созданный русским поэтом. «Геннадий Кацов пишет собственную версию нью-йоркского текста русской литературы. Нет такого текста? – переспрашивает в журнале «Воздух» критик Ольга Балла. И отвечает: – Теперь точно будет, первые нити уже не только протянуты, но и сплетены...» Как шли вы к этому «букварю» в течение своих тридцати нью-йоркских лет?

 

Шел по проторенному пути. Прежде всего, отталкиваясь от любимого мною Вашингтона Ирвинга, знаменитого ньюйоркца и первого крупного писателя в американской литературе. «Отец американского романтизма», как еще Ирвинга называют, создал интереснейшую книгу – «История Нью-Йорка от сотворения мира до конца голландской династии, написанная Дидрихом Никербокером» (1809). Я влюбился в Нью-Йорк сразу по приезде в 1989 году и хотел написать о городе в духе Ирвинга: иронично, даже с некоторой издевкой, парадоксально и с долей абсурда, присущего нынешнему мегаполису. Ведь этот город мастеров и аферистов, пьяниц (из четырех голландских губернаторов двое скончались от белой горячки) и тунеядцев, мошенников-банкиров и мафиозных застройщиков не только не пришел в упадок, но напротив, стал «мировым городом» в шпенглеровской трактовке. 

В начале 1990-х мы с приятелями регулярно проводили экскурсии для 25-30 человек. Мы посещали старые таверны и исторические места Даунтауна. То есть часа четыре проводили в исторических пределах форта Нью-Амстердам, который начал возводиться голландцами с 1624 года и был без боя отдан англичанам в 1664 году. Они назвали его Нью-Йорком в честь герцога Йоркского, младшего брата короля Чарльза II (в России традиционно коронованных особ именуют на немецкий манер, так что для российского уха – не Чарльз, а Карл II). 

За несколько лет накопились впечатления от the City – так горожане по-свойски называют, с определенным артиклем the, Манхэттен, поэтому правильный перевод сериала Sex and the City – «Секс и Манхэттен», а не «Секс в Большом Городе», или «Секс и город». 

Своими знаниями о Нью-Йорке я впервые поделился в конце 1990-х в нескольких телепрограммах Дмитрия Полетаева «Добрый вечер, Америка!». Программы можно найти на youtube, а создание к каждому 10-15 минутному видеосегменту сценария о Нью-Йорке привело к тому, что у меня появились тексты, которые могли бы стать главами предстоящей книги. 

Ну, и как консьерж в отеле я был обязан знать городскую топографию, культурные и исторические места, предпочтительно, и городскую историю. Позже меня пригласили главным редактором в издаваемый для «Аэрофлота» и гостиниц ежеквартальный журнал «Путеводитель по Нью-Йорку», что увеличило количество уже собранного мною материала о городе и его окрестностях. Все это привело к тому, что в «Печатном Органе» («ПО») глава за главой начала появляться книга «Мифы Нью-Йорка: история с географией». Поначалу в жанре литературной мистификации, как историко-литературный труд некоего американского профессора, с пометкой: «Публикация в ПО с разрешения автора, профессора Гарвардского университета Thom Roberts». Я взял имя и фамилию родного брата одного из белл-кэптанов отеля, малоизвестного американского беллетриста, но об этом нигде раньше не рассказывал, так что – эксклюзив в этом интервью. 

«Мифы» есть только в электронном варианте (www.gkatsov.com). Но уже изданный в московском издательстве «Арт Хаус медиа» в 2018 году «Нью-йоркский букварь» существует в бумажном виде. Как и «Словосфера», «Букварь» – это проект. В отличие от «Мифов», которые являются сборником исторических новелл, расположенных в хронологическом порядке, от начала XVI века до конца века XIX. Уверен, я не смог бы написать «Букварь», не изучая город столько лет подряд и не написав перед этим «Мифов». Недаром в «Букваре», кроме 33-х четырнадцатистрочников от А до Я (от А – Амстердам, Б – Бруклинский мост, В – Вашингтон-сквер до Э – Эмпайр-стейт-билдинг, Ю – Юнион-сквер, Я – Большое Яблоко, одна из трех кличек Нью-Йорка), есть отдельная прозаическая часть «Комментарии»: без нее ряд строчек в «Букваре» будут непонятны. На «Словосферу» (2011-2012) у меня ушло полтора года, «Букварь» (2018) я написал за один месяц. Это я к тому, что инерционная масса после 18 лет поэтической паузы была громадной, и начать в устраивающем меня темпе и драйве писать, сходу не получалось.

 

Философия времени всегда увлекала поэтов. Конечно, увлекает и вас. Но давайте поговорим сейчас о вашем реальном времени - о том, чем и как заполнен ваш день. Вы уже упоминали: почти двадцать лет ежедневно выходит на русско-американском телевидении RTN/WMNB ваша часовая программа "Утренняя пробежка". А двум другим телепрограммам (ежедневной "Ни дня без строчки: обзор американской прессы" и еженедельной "Пресс-клуб") - по шестнадцать лет. Очевидно, что в день вы прочитываете - обязаны читать! - главные англоязычные газеты США. А затем вы анализируете в своих передачах это разноголосие, выделяя тенденции и концепции.

 

Вот вам, как говорится, Джекил, а вот вам – Хайд. И никакого к Стивенсону не имеют отношения. Мы столько говорили о моей литературной деятельности – и это в двуликом Янусе лик правый, или левый. На ваш выбор. А касаясь моих телепрограмм, мы говорим о другом лике, поскольку речь идет о политическом анализе и политологическом дискурсе в телеэфире. 

В «Утренней пробежке», я – ведущий программы, в которой принимают участие в реальном времени корреспонденты из Израиля, Великобритании, Германии, России, Украины, Грузии. Мы обсуждаем самые актуальные темы, касаясь насущных политических и социальных проблем. Так что, воленс-ноленс, я в курсе международных событий каждое утро. В еженедельном «Пресс-клубе» идет беседа за круглым столом, с двумя, обычно, гостями-участниками, о главных событиях прошедшей недели. В этой итоговой передаче принимают участие журналисты, редакторы СМИ, политологи и политики, писатели, работники ООН, послы стран в ООН, представители Консулатов, базирующихся в Нью-Йорке. Серьезная передача, со спорами, отстаиванием своей точки зрения, но без скандалов и перехода на личности. Формат cross fire, то есть яростных споров, в которых никакая истина, уверен, не рождается, мне не по душе. Моя главная задача как ведущего – предложить высказаться участникам, выслушать экспертное мнение, дать возможность, не перебивая и не оскорбляя друг друга, донести его до зрителя.

Ну, и получасовой «Обзор американской прессы». В день приходится прочитывать-просматривать пять газет. Безусловно, в их числе – либеральные «Нью-Йорк Таймс» и «Вашингтон Пост», и консервативные «Уолл-стрит Джорнал» и «Нью-Йорк Пост». Конечно, у меня есть свое, сложившееся мнение, но в программе вижу свою главную задачу – дать объективный обзор, комментируя позиции как левых, так и правых, как демократов, так и республиканцев, как либералов, так и консерваторов.

 

Ваши политические взгляды известны. И бескомпромиссны. Потому сначала меня удивил замысел вашего поэтического проекта «НАШКРЫМ» (2014). Но замысел, разумеется, был глубже, чем показалось на первый взгляд. «Идея проекта, - признавались вы, - в немалой степени утопическая: вывести тему Крыма из области геополитики в область геопоэтики и объединить самых разных поэтов, которые по-разному видят эту проблему. Ибо поэзия объединяет». 

 

Здесь – продолжение предыдущего вопроса, поскольку речь идет о политике и ее непосредственном участии в нашей повседневной жизни, существующей в информационных потоках и зависимой от них. Чтобы понять суть проекта, достаточно пойти на сайт https://nkpoetry.com/, или выйти на «НАШКРЫМ» в Википедии. Там приведены ссылки на пресс-релизы, интервью, радио- и телепрограммы, круглые столы, рецензии, статьи, видеозаписи презентаций и приветствий авторов альманаха. В том, что в названии проекта – явная антитеза известной кремлевской идеологеме, мнения совпадают по всему спектру: от лондонского Би-Би-Си («... поэтическая антология "НАШКРЫМ" – очевидная инверсия главного российского политического лозунга уходящего года недвусмысленно ставит проект в открытую оппозицию господствующей в России идеологии») до московской ура-патриотической «Литературной газеты» («…пригласили участвовать в «миротворческой акции», а всё вылилось в махровую бандеровщину»). Не берусь перечислять публикации, их много. Антология получает все большую известность и живет своей литературно-общественной жизнью.

Если говорить об авторах, то это – одна из удач проекта, поскольку изначально он был заявлен как миротворческий, при том, что для меня, как одного из составителей (вместе с поэтом Игорем Сидом, который, как и я, родился в Крыму), присоединение в течение всего двух суток, 17 и 18 марта 2014 года, Крыма к России – однозначно, аннексия. Мы не то, что бы хотели кого-то с кем-то примирить. Просто, войны оканчиваются, их виновников ждет возмездие, но люди, поссорившиеся, прекратившие общаться, продолжают не подавать друг другу руки. Отношения не возвращаются. Посмотрите видеопрезентации и обратите внимание – никто на них не ссорится. Напротив, искренние слова, разумные взвешенные мнения, замечательные стихи. Я считаю это одним из главных достижений «НАШКРЫМа». Путинский режим, в чем он косвенно признается, все силы приложил для того, чтобы нас рассорить, но нельзя этому поддаваться. И это зачтется, когда справедливость будет восстановлена.

Кто представлен в сборнике? Разные поколения, от текстов Александра Кушнера до стихов Полины Громовой, написанных ею в 12-летнем возрасте; поэты, отличные по стилям, письму, взглядам на поэтику, мировозрениям. Нам удалось собрать ведущих, за немногими исключениями, российских и пишущих по-русски поэтов из Украины, Европы, США, Австралии, Израиля со стихами о Крыме. Известные, достойные люди, авторитетные в современной русской словесности. Это их Крым – он принадлежит поэзии. 

 

Не могу представить ваши американские десятилетия и без поэтической антологии «70» (2018). Сборник составлен и выпущен вами к юбилею государства Израиль. Все в том же издательстве KRiK. Книга отчетливо исповедальна – и для каждого из семидесяти поэтов, чьи стихотворения входят в антологию. И – для составителя.

 

Да, это также важный для меня и моей супруги проект нашего издательства (https://krikph.com/israel-70). Как и «НАШКРЫМ», как и двуязычная англо-русская поэтическая серия «Русское слово без границ». В антологии «70» опубликованы со стихами на еврейскую тему и об Израиле ровно семьдесят современных поэтов из 12 стран мира. Когда мы работали над антологией, обнаружилось, что в русской литературе ничего подобного, практически, нет. Только в 1922 году, в берлинском издательстве «Сафрут» вышла по-русски «Еврейская антология: сборник молодой еврейской поэзии» под редакцией Вячеслава Ходасевича и Лейба Яффе. Так что, антология «70» – в известном смысле, продолжение славного дела. 

Мы провели две презентации антологии: в Нью-Йорке, в удивительно красивом зале манхэттенской синагоги Temple Emmanuel (что на углу 5 авеню и 65 улицы), которая является второй по величине в мире. Был аншлаг, два часа авторы читали свои тексты, мы пригласили классических музыкантов, и это был незабываемый вечер. А затем презентация прошла в Иерусалиме, в историческом здании Национальных учреждений (The National Institutions Building), построенном в середине 1930-х годов специально для Всемирного еврейского агентства и Всемирной сионистской организации. Авторы антологии «70» выступали в зале, соседнем с тем, где проходило первое заседание Кнессета и инаугурация первого президента государства Израиль Хаима Вейцмана. Иными словами, мы счастливы, что наш проект получился таким историко-литературно значимым.

 

Вы были хорошо известны в литературных кругах Москвы 1980-х и как один из создателей московского клуба «Поэзия» и участник литературной группы «Эпсилон-Салон», и как организатор так называемых «квартирников». А вот еще одно ваше начинание: в 2016-м вместе с супругой Рикой вы организовали в Нью-Йорке проект «Русские сезоны в музее Рериха». Сейчас можно часто услышать: культурная жизнь нашей иммиграции замерла, если вообще еще существует... Но тут редкий случай: вместо того, чтобы жаловаться на жизнь в иммиграции, вы ее создаете и перестраиваете. Не являются ли салоны в музее Рериха продолжением тех «посиделок» у вас на московской квартире, и вечеров в клубе «Поэзия»?

 

Что касается сравнений с «квартирниками», то есть отличия. К примеру, на концерт в моей квартире Саши Башлачева, а это было второе по счету его выступление в Москве, в 1985 году собралось человек двадцать. И сбрасывались по три, кажется, рубля, чему Башлачев был искренне рад. Посещение же салонов в музее Рериха бесплатно, посадочных мест – 100, всегда аншлаг. Так что с «квартирником» по количеству зрителей сравнение выглядит натяжкой. Что касается выступлений в Клубе «Поэзия» в перестроечной Москве, то здесь – никакого сравнения. И, полагаю, повторить это сегодня невозможно: ни в «русском» Нью-Йорке, ни в самой Первопристольной. Тогда на выступления поэтов собирались аудитории от нескольких сотен до нескольких тысяч человек (памятный вечер в 1986 году в Манеже, возрожденные чтения в Политехническом). С другой стороны, сотня любителей поэзии ежемесячно и эксклюзивно в рериховском музее – этого вполне достаточно, и это количественно больше, чем на разных литмероприятиях, смею предположить, не только в Нью-Йорке.

Если сравнивать проведение «Русских сезонов в музее Николая Рериха» с чем-то похожим в моей биографии, то это, безусловно, в середине 1990-х – манхэттенское кафе Anyway. Там проходил и Первый фестиваль памяти Сергея Курехина SKIF, и выступали, кроме нью-йоркских литературных, музыкальных, театральных звезд, все, практически, гости Нью-Йорка из стран СНГ. Пожалуй, «Русские сезоны» – продолжение в этом смысле, но с той разницей, что теперь у меня есть верный соратник и партнер в лице моей супруги Рики. Всего прошло восемь салонов в манхэттенском музее Николая Рериха, и каждый раз это было праздником: и для зрителей, и для самих участников – известных, выдающихся русско-американских литераторов и музыкантов.

 

Почему «Русские сезоны» проводились именно в музее Рериха? Есть ли здесь какая-то связь с художником, его наследием?

 

Как известно, ничего случайного не бывает. Николай Рерих принимал участие в знаменитых дягелевских «Русских сезонах» в Париже. В его оформлении проходили «Половецкие пляски» из «Князя Игоря» Бородина, «Псковитянка» Римского-Корсакова, балет «Весна священная» на музыку Стравинского – в нем Рерих выступил еще и как либреттист. Так что, когда родился проект проведения музыкально-литературных вечеров в музее Николая Рериха, идея назвать их «Русские сезоны» пришла сама собой. Связь получилась прямая.

Для нас, как организаторов, Николай Рерих – это, конечно же, «Мир искусства», он –

арт-соратник Добужинского, Сомова, Бенуа... Это и его, совместно с Еленой Рерих,

эзотерическое учение «Агни Йога», и в нашей юности прочитанные книги путешествий на

Тибет и в Гималаи. 

И, конечно, стихи Рериха и его картины. Любопытно, в музее – всего три портрета: два Николая и один Елены, но это работы их сына Святослава, поскольку Николай Рерих ни одного портрета за всю свою жизнь не написал. Выступать же в энергетическом поле его вселенских, за пределами Ойкумены, горных пейзажей – невероятная персональная удача. Между прочим, в моей «Словосфере» есть и сказочная работа Николая Рериха «Ойрот – вестник Белого Бурхана» (1925 – 1926) :

 

Здесь воздух разряжен. И большинство

Глыб, валунов и пыли все решает.

Здесь ни одно живое существо

Меж ними никогда не пролетает.

 

Мир исполинов. Их прикрытых век

Не приподнять ни шепотом, ни шумом,

И тишина хранит за Веком Век

В застегнутых на все вершины шубах.

 

Но вечности гонец однажды, весь

Порыв, пройдет у пропасти по краю,

Не ведая, о чем несет он весть.

Коль мне она, то пусть и я не знаю.

 

В вашей творческой биографии немало неожиданностей. Одна из них – ваша энергичная работа в литературной критике в последние годы. Ваши эссе, опубликованные в «Знамени», «Дружбе народов», «Октябре», «Звезде», «Неве», «Новом журнале», других изданиях, отличает подлинный профессионализм. О ком бы вы ни писали – о Викторе Сосноре или Томасе Венцлове, о Саше Соколове или Вагриче Бахчаняне, об Иване Елагине или Дмитрии Бобышеве, Андрее Битове, Эдуарде Лимонове или Бахыте Кенжееве, - вы безошибочно чувствуете индивидуальность автора. При этом уверенно пользуетесь критическим инструментарием, что все-таки необычно для человека, не имеющего филологического образования. Впрочем, и филологи, как правило, не умеют анализировать текст... Скажите, в какой степени ваше обращение к литературной критике – «потребность души»?

 

Эссе в последние годы занимают все большую часть моего внимания. Прежде всего, это погружение в мир того или иного поэта, в определенное историческое время и в конкретный нарратив, интересный мне и как форма, и как возможность прямого высказывания. К каждому эссе я подхожу долго, пытаюсь найти ракурс, под которым еще не рассматривался данный автор и его эстетика. Пробую вглядеться в «лица необщее выраженье» – и в этом есть определенная доля лицедейства, ощущения себя пассажиром, попавшим в машину времени, как бы далек/близок ни находился по отношению ко мне объект пристального разглядывания и даже сосуществования. Кроме авторских текстов, изучаю критику, литературоведческие работы, мемуары современников, смотрю видео–интервью, фильмы, хронику. То есть стремлюсь узнать о человеке и его ипостасях как можно больше. Помню, после публикации в «Октябре», в июле 2018 года, пространного эссе о поэте Иване Елагине, накануне его столетия, я прочел в одном из комментариев на фейсбуке: создается впечатление, будто автор написал только небольшую часть того, что знает о Елагине; кажется, он готов ответить на любой вопрос о жизни и творчестве поэта.

Забегая вперед, не дожидаясь традиционного вопроса о планах на будущее, скажу: мною уже собрана книжка, которая состоит из дюжины моих эссе и 63 интервью с современными писателями, философами, критиками, редакторами и издателями «толстых» журналов. Эти интервью я проводил в течение нескольких лет. На мой взгляд, они интересны с точки зрения актуальных эстетик и направлений современной филологической мысли, нынешнего состояния славистики. Это – фиксация настроений, тенденций и живых идей в культурологическом и временном срезах. Остается найти издателя, но, как говорится, идущий да обрящет. 

 

Русские писатели в США живут и работают как бы на литературной обочине: американский читатель их – за редчайшим исключением – не знает. Можно долго дискутировать о причинах этой горькой тенденции. Гораздо важнее попробовать ее преодолеть. И здесь самое время вспомнить ваше недавнее сообщение в фейсбуке: после перевода на английский вашего прозаического цикла «Метробусы» вы рассчитываете опубликовать его – полностью или частично - в американских журналах. 

 

Вы затронули очень сложную, важную тему. И по сути огромную: русская литература по обе стороны границы и знание о ней на Западе. Раньше за Россией признавалось неформальное звание одной из основных стран, где рождаются литературные таланты мирового уровня – имена Толстого, Достоевского, Чехова, Булгакова, Набокова, Бродского (наряду с Оденом, Элиотом, Паундом, Кафкой, Джойсом, Аполлинером и прочими, если мы говорим о второй половине XIX – XX веке) знают студенты профильных факультетов по всем миру, и не только студенты. Но знаком ли американский книгочей с современными русскими писателями? И если нет, то в чем причина? 

Чтобы ответить, надо оглянуться назад. Русские писатели XIX века, говорившие и писавшие на нескольких европейских языках, были вовлечены в общемировой литературный контекст, они общались-переписывались-встречались с европейскими и американскими писателями, редакторами и издателями, принимали участие в полемиках, публиковались за пределами России и, без всяких натяжек, были на Западе своими. 

Список огромный, и начат он не только Гончаровым, Тютчевым, Герценом, Тургеневым. Между прочим, их современник, великий американский писатель Генри Джеймс считал Тургенева лучшим романистом своего времени и немало сделал для популяризации русской литературы в США.

Когда в начале 1960-х Роберт Фрост встретился в Москве с Чуковским, они с удовольствием общались друг с другом, словно выпускники одного колледжа. Они понимали друг друга не только потому, что Чуковский свободно владел английским, но и по причине общего понятийно-смыслового языкового аппарата, объединяющего их общемирового тезауруса. 

Однако, уже писатели-соцреалисты, кроме Горького, были на Западе terra incognita. 

Чем сильней цензура в России, чем меньше связь со свободным миром, и чем больше писатели замыкаются на внутридержавных и национальных, социально-культурных проблемах, понятных, в основном, им и их читателям, тем меньше на Западе готовы принять такую литературу и ею интересуются. Интересно, что западный интеллектуал легко прочитывает христианскую составляющую булгаковского «Мастера», но вся московская часть западному читателю кажется едва ли не китчем, набитым надуманными проблемами, вроде квартирного вопроса. 

Eсть ли, в таком случае, “радужные” перспективы? Разве что, в условиях продолжающихся санкций и антисанкций, плюс отключения, в обозримом будущем , от всемирной интернет-сети, поднимется интерес к запрещенной в России литературе, если такая появится, по аналогии с литературой антисоветской, но это другая тема.

А чем и кем интересуется массовый западный читатель? Романами, получившими рецензии в The Book Review, лауреатами Пулитцеровской и Букеровской премий, фамилиями из списка, к примеру, Опры Уинфри. И, безусловно, теми писателями, которые ему близки по проблемам, темам, среде, героям. Современных российских писателей, за редкими исключениями, в подобных перечнях и реестрах нет. Так с какой стати книголюб станет покупать переводного неизвестного автора, который невесть каким чудом попал на книжную полку в магазине Barnes and Noble? 

Хотя проблема не только «о чем написано?» Японские писатели, с их зашифрованным прошлым и специфическим настоящим, уже десятилетия популярны на Западе, поскольку книги созданы так, что даже при переводе понятно: само по себе это письмо – от человека, прочитавшего и модернистов, и постмодернистов, и битников. Ведь не случайны сетования выдающегося русского писателя-иммигранта Саши Соколова о том, что если поздним рассказам Беккета суждено было с таким трудом пробиваться на западном книжном рынке, то сколько же времени понадобится прозе Беккета, чтобы ее прочитал читатель российский и освоил российский писатель.

 

 Однако давайте вернемся к вашему циклу «Метробусы». Представьте, пожалуйста, его читателям. Знаю, что в русских журналах эти новеллы появятся уже этим летом. Но ведь пока они «напечатаны» только в том же вашем фейсбуке. 

 

Трудно говорить о собственных вещах, хотя сам проект возник по простой причине: после 10 лет проживания в штате Нью-Джерси, летом прошлого года наша семья вернулась в Нью-Йорк. И если в Нью-Джерси я понятия не имел, что такое общественный транспорт, разъезжая везде и всюду на своей машине, то в Нью-Йорке пришлось вспомнить схему веток сабвэя и понять, как работает в автобусах «метрокарта». Оказалось, что от дома до работы меня замечательно довозит автобус, еще быстрей – сабвэй, и это удобней и дешевле, чем добираться машиной.

Пять дней в неделю, из дома и домой – в автобусном салоне или вагоне метро. Смотришь по сторонам, реагируешь на попутчиков, додумываешь какие-то сюжеты, которые подсказывают такие поездки. 

Так появились «Метробусы». Неологизм в названии сразу определяет место действия: городской транспорт – метро и автобусы. Подземная, инфернальная часть города, с нашим периодическим и недолгим в ней пребыванием (отсюда – мистическая, мифологическая канва ряда новелл). И, казалось бы, очевидный, привычный наземный городской пейзаж, знакомая и одновременно загадочная реальность, если внимательно к ней приглядеться (и здесь – сюрреализм, странности повествования и поведения героев, почти всегда, между прочим, логически в текстах объясняемые). Действия любой из новелл, за исключением, условно говоря, двух («Китаец – собиратель банок и бутылок», «Несостоявшееся убийство»), происходит в замкнутых пространствах нью-йоркского сабвэя и в маршрутных автобусах. При этом – никакой клаустрофобии, поскольку сюжетные повороты столь резки и непредсказуемы, что нет времени отвлекаться. В новеллах - обыденные ситуации, ничего экстремального не предвещавший антураж выводят, к примеру, к древним ацтекам или к появлению, в ритмично покачивающемся вагоне, композитора Астора Пьяццоллы, тридцать лет назад умершего; к умалишенному персонажу, играющему в шахматы без фигур, и к реальному Санта Клаусу в гигантских санях с оленьей упряжкой, бороздящих Бруклин. 

Это все можно было бы определить как смесь магического реализма и фэнтези, если бы в цикле не затрагивался ряд проблем, которые вызывающе спорны для сегодняшней Америки и подавляющей части американцев. Гендерные и расовые вопросы, угрозы терактов и массовый психоз по этому поводу, религиозная несовместимость и пресловутая политкорректность, одиночество и семья в мегаполисе, неразрешимые задачи иммигранта, нищета и неравенство, нашествие робототехники, эскапизм и фатализм, присущие нашему времени. При этом, в контексте «метробусов» большая часть проблем решается позитивно. Особо стоит отметить, что весь цикл можно рассматривать как единое произведение. Нередки переклички между новеллами на уровне фабул, цвета и света, атрибутики и положений, фраз и ремарок. Весь этот цикл – органично существующий текст, единый и делимый на 27 самостоятельных, сообщающихся, как сосуды в гидростатике, сюжетов.

Надеюсь, что после перевода на английский (сейчас веду переговоры с переводчиками) эти новеллы привлекут внимание американского редактора и американской аудитории. Ведь ей, как и мне после трех десятков лет жизни в США, ничто американское не чуждо. 

Геннадий, удачи вам! Позади тридцать лет в Америке. Впереди – по-прежнему – дорога. 

Апрель, 2019