Душе всего двенадцать. Всегда двенадцать!... К юбилею Лоры Завилянской

Опубликовано: 25 февраля 2019 г.
Рубрики:

Название – строчка из стихотворения, написанного Лорой сейчас, накануне грядущего серьёзного юбилея. Жизнь показывает, что возраст души у многих, особенно у поэтов, с физическим возрастом не совпадает. Лориной душе – двенадцать. Почему выбор пал именно на эту цифру - ведь не ради же рифмы, поскольку подошли бы и почти все последующие до двадцати? Лора объясняет так: «Душа моя осталась такой же, какой была у двенадцатилетней девочки, написавшей своё первое стихотворенье: наивной, доверчивой, восторженной. Как будто её не затронули все горести, выпавшие на мою долю на долгом жизненном пути». Заметим, однако, что юношенская романтичность души сочетается у поэта Лоры Завилянской со зрелостью и ясностью ума, философской мудростью размышлений. 

Лора Завилянская - кандидат медицинских наук, заслуженный врач Украины, автор более 60-и научных публикаций, лауреат премии В.П. Протопопова. При этом она - признанный поэт, член Союза писателей Москвы, автор стихотворных сборников.

В представленной для публикации подборке стихи расположены в хронологическом порядке, в данном случае они - вехи Лориной жизни. Стихи вместе с её короткими комментариями сложились в автобиографический рассказ, начиная с детства, совпавшего со страшным военным временем, которое для киевлян наступило 22 июня 1941, в первый же день войны.

До семи – обычное счастливое детство. Небольшая коммунальная квартира в пятиэтажном доме на Подоле; со временем из одной комнаты, по маминой инициативе, сделали две маленьких. Родители - мама офтальмолог, папа психиатр - работали. Я ходила к «фребеличке» - так назывались воспитательницы частных детских садов, основателем которых был австрийский педагог А.Фребель. 

Была у меня ближайшая подруга Ада, соседская девочка. Её брат написал такое стихотворенье:

У Мусика много сора,

А у Ады подруга Лора.

Я, пятилетняя, очень гордилась тем, что мне были посвящены эти прекрасные поэтические строчки. А в семь лет большое впечатление произвёл на меня мальчик Пепе из «Сказок об Италии», который вдумчиво разглядывал трещины на камнях, вслушивался в тихий трепет лепестков шелковых глициний, следил за игрой бабочек над цветами, подолгу смотрел в прозрачную воду спокойного моря. «Он будет поэтом», говорили люди. «Вот таким должен быть поэт», думала я.

Ада училась музыке. И мы с мамой 22 июня, в воскресенье, тоже отправились в музыкальную школу на вступительный экзамен. Я правильно повторила ритм и спела песенку, меня приняли. Очень довольные, в хорошем настроении мы возвращались домой. По дороге на мой вопрос, что за шум, мама ответила: «Учебная тревога». Но это началась бомбёжка.

 

Я горестно помню пустые дворы.

Как будто бы в них выбивают ковры,

Но это не бьют по ковру, а бомбят,

И мамы поспешно уводят ребят.

 

Куда же отсюда детей уведёшь?

И в сердце копится тревожная дрожь,

И замер под небом испуганный двор,

И страх перед небом во мне до сих пор. 

 

Из-за язвенной болезни отец не подлежал военному призыву. Семье предстояла эвакуация. В институте, где он работал, сказали, что ребёнка посадят на телегу, а взрослые пойдут пешком из города. Отец, зная, что бабушке, его матери,

идти будет трудно, от такого предложения отказался. Но немцы приближались и отец, услышав, что формируется эшелон беженцев, предложил начальнику свои услуги как врача. Нас посадили в теплушку. С собой мы взяли только маленький чемодан с недавно купленной для мамы кротовой шубкой. Привезли нас в Актюбинск. Папу приняли на работу главным врачом больницы и поликлиники в Жилгородке при заводе ферросплавов под Актюбинском. Рядом с заводом располагался лагерь для заключенных. Вокруг степь без единого деревца, очень жарко летом, очень холодно зимой. Нам предоставили комнату, дали четыре кровати, стол, четыре стула. Жили впроголодь. Мне показали как-то грушу, но я забыла даже, как выглядит яблоко, а груша - тем более.

Первого сентября я пошла в школу. Детей в Жилгородке было мало, три начальных класса объединили в один. Учительница мне очень нравилась, все её требования я сразу же выполняла, училась на «отлично».

 

В сорок первом году

В осень медленно двигалось лето.

Вот сентябрь наступил.

Нет тетрадей – ну, что ж, не беда.

Я пошла в первый класс 

И писала на старых газетах,

Между строк выводила

Я буквы и цифры тогда.

Жизнь текла и менялась.

В другие одежды рядилась.

Навсегда мне запомнился

Первый и важный урок.

Годы шли. К сожалению,

Многажды мне пригодилось

Обретённое в детстве

Уменье читать между строк… 

 

В школе давали маленький кусочек чёрного хлеба и совсем крошечный кусочек масла, мы очень были рады такому лакомству. Ко всему привыкаешь. 

 

По детской памяти шагаю…

Была война. Зима была,

И мама, пайку сберегая,

Сухарик чёрный мне дала.

Я к ней приникла потеснее.

Чай, сахарин, сухарь, тепло!

Не знала ничего вкуснее!

С тех пор так много лет прошло…

Об этом часто вспоминаю,

Грызя сухарик невзначай,

Я ничего вкусней не знаю,

Чем сахарин, сухарь и чай.

А годы – словно на витрине.

Там детство явственней всего.

Так жизнь прошла – на сахарине.

Горчит, наверно, оттого. 

 

Пришла весна, степь удивительно преобразилась. Тысячи разноцветных тюльпанов поднялись среди полыни – белые, алые, лиловые, желтые, пестрые и даже почти чёрные. Казахские юноши ходили с цветком в углу рта. Букет собрать было невозможно, хотелось добавлять ещё и ещё...Каждое весеннее утро я видела, как ведут на работу заключенных, вышка охранника была недалеко от нашего дома.

 

И лестница, и крыша, и перила!

Какой простор для игр и для забав!

Был тёплый вечер. Замок я творила.

Плела гирлянды из цветов и трав.

Я ставила большой букет в коробку

(В ней раньше был яичный порошок),

Своей подруге говорила робко –

Здесь замок мой, ведь правда, хорошо?

Так долго, до зари вечерней ранней,

Играли мы. Таился беспредел.

А утром приходил сюда охранник,

И автомат пустым зрачком глядел… 

 

Я постепенно взрослела. С ужасом узнала правду о Бабьем Яре. Как может понять ребёнок расстрел тысяч людей, виновных только в том, что родились евреями? В Бабьем Яру погибла одна из моих подруг. Много лет спустя я написала об этом.

 

Стояла пыльная жара

Над отмелью днепровской.

Евреи с раннего утра

Всё шли и шли по Львовской.

Везли в колясках стариков,

Несли грудных детишек.

И каждый из материков

Их шаг тяжёлый слышал.

Всё небо было голубым,

В нём облака белели.

Как жёлтым пламенем своим

На солнце звёзды тлели!

Как заливался пулемёт,

Как наливался жаром!

Всё скорбных душ безумный лёт 

Не затихал над яром… 

 

Чтобы быть в одном классе с девочкой, с которой подружилась, я перескочила из третьего класса в пятый. Мне было одинадцать, я полюбила одноклассника. Никому не рассказывала, но постоянно думала только о нём. Замирала, когда встречалась с ним взглядом. И даже писала себе письма от его имени.

 

В одиннадцать её узнала –

Загадка, тайна, колдовство!

Любовь довольствуется малым -

Увидеть, только и всего!

Сбылось! В то утро повстречала

Я неожиданно Его!

Любовь довольствуется малым -

Коснуться, только и всего!

Я за руку его держала

Под грохот сердца своего…

Любовь довольствуется малым –

Запомнить, только и всего… 

 

В 46-м семья вернулась в Киев, с трудом удалось в прежней своей квартире занять одну из двух маленьких комнат. И ещё долгие годы мы втроём – мама, папа и я - жили в тринадцатиметровой комнатке, так что у стола можно было поставить только один стул.

Я пошла в седьмой класс киевской женской школы, удивляясь нелепости раздельного обучения. Учителя и соученицы встретили меня неприветливо, у Ады были новые подруги, я чувствовала себя глубокой провинциалкой. Иностранных языков в школе Жилгородка нам не преподавали, так что пришлось начать с нуля и догонять одноклассниц, с чем я справлялась с трудом. Но однажды на уроке решилась сделать свой перевод на русский первой строфы «Лесного царя» Гёте. 

 

Мне полных двенадцать лет.

Урок немецкого языка.

Придумал строчку поэт,

Прекрасна была строка.

Поджала в тревоге рот

Учительница моя:

 - А чей это перевод?

 - Мой – отвечала я… 

 

В Киев из Жилгородка вернулся мой прежний одноклассник, в которого была влюблена. Правда, жил он в пригороде, и я с ним не виделась, но чувство любви переполняло меня. Появились неуклюжие любовные стихи.

 

Смешался голубой с зелёным

В тиши полей.

Весь воздух полон лёгким звоном –

Май на земле!

Огнём цветочным ветви вишен

Вовсю горят,

Весёлый, дымный запах слышен

От свежих гряд.

Огонь и в бликах речки быстрой,

И в блеске глаз!

Горячей белой майской искрой

И я зажглась!

Быть может, пламя в сердце носишь

И ты в своём –

Давай под сенью старых сосен

Гореть вдвоём! 

 

В шестнадцать лет я окончила школу с серебряной медалью, без экзаменов поступила в медицинский институт. И сразу же пришла в редакцию институтской стенной газеты «Крокодил в халате». В редакции были одни мальчики, у меня разбежались глаза и сильно забилось сердце. Мне было предложено прочесть какие-нибудь свои иронические стихи. Я, волнуясь, прочла следующее:

Мы в химлаборатории на Чкалова

Зовём газ «газиком», а Н2 О «водичкой»

Но разве лишь о носе Бесикаловой 

Не скажем с уменьшительной частичкой.

В ответ услышала:

Ваш стих невыносимо нов,

Но всё же вы не Симонов.

Меня приняли в редколлегию. На еженедельных заседаниях обсуждали темы, критиковали стихи. Всё могло послужить поводом для улыбки.

 

Бегут ручьи. Кричат грачи,

Их щебетом полна природа!

А в общежитии КУБУЧ.

Поймав горячий вешний луч,

Устроили бурлящий ключ

При помощи водопровода… 

 

На четвёртом курсе института я вышла замуж. Муж, уже окончивний тот же институт, получил назначение на работу в поликлинику шахтинского посёлка Привольное на Донбассе. Там и сыграли свадьбу. В поссовет расписываться поехали на подводе, брачное свидетельство я выписала себе сама: у девочки-регистратора был очень плохой почерк.

На шестом курсе, когда нас послали в колхоз на сбор хмеля, я неожиданно обнаружила, что жду ребёнка. Ухитрилась родить в первый день госэкзамена, его перенесли и через десять дней муж с дочкой на руках ждал меня в институтском коридоре.

Институт я закончила с отличием и начала работать в городском психоневрологическом диспансере. Мой трудовой стаж в этом диспансере составил сорок три года. Заведовала отделением неврозов, защитила кандидатскую диссертацию, получила звание заслуженного врача.

 

У меня профессия странная –

Выбираю слова туманные…

Обещанья порой обманные…

Так и водится – делать нечего –

Утешаю с утра до вечера.

Зов к терпению человечьему…

Подпеваю тихо судьбе я,

То осмеливаясь, то робея,

Воспаряя или слабея…

У людей тоску изымая,

Заражаюсь ею сама я... 

 

Муж мой стал профессором, почётным членом Болгарского общества психиатров, а для меня – горячо любимым другом. 

 

Я тебя издалёка

Замечаю в толпе.

Подхожу, чтобы только

Прикоснуться к тебе.

Я твоей называюсь.

Дня разлуки боюсь.

Я плющом обвиваюсь,

Я барвинком стелюсь… 

 

Пришло время массовой эмиграции евреев из Киева. Вскоре я осталась единственной еврейкой в диспансере. Для меня эмиграция была чужда и нежеланна. Любимой родиной навсегда осталась Украина. Но выросла дочь, вышла замуж, родители зятя настаивали на отъезде. 

 

В саду играл бостонский вальс,

Я поднималась на носочки.

Тогда в седьмой ходила класс,

И мама для подросшей дочки

Отрез бостона на пальто

В универмаге покупала.

Жизнь яркой искрой золотой

На солнце радостно сверкала.

Искательным касаньям рук

Она послушно отвечала…

Я в слове Бостон вещий звук

Не слышала. Не замечала.

А между тем, давным-давно

Здесь пилигримы ночевали.

Ковали цепь – к звену звено,

Мне будущее создавали… 

 

Дети уехали в Бостон, мы с мужем готовились к отъезду. С трудом представляли себе свою жизнь в эмиграции. Был налаженный быт, любимая работа, признание наших заслуг.

 

Нам снова путь предсказан дальний.

Поспешно вяжутся узлы.

Под белой скатертью крахмальной

Стоят прощальные столы.

Бежим – как Лейб из Голенешти,

Шумим негромко у стола,

А молчаливая надежда

Нас крепко за руку взяла.

Нам страх рисует кистью тонкой

Морщины возле глаз и губ,

А в городских комиссионках

Есть множество дешёвых шуб,

Нет, некого винить в измене.

Исход. Возврат к заре веков.

Тревога и недоуменье

На лицах бывших земляков… 

 

Внезапно из-за остановки сердца в один миг не стало мужа. Дочь приехала на похороны и вскоре увезла меня в Америку. Из вещей, кроме необходимых мелочей, взяли десять томов Чехова. Америка, великая страна, приняла нас гостеприимно, окружила заботой, дала кров. Но всё же привыкнуть к новой жизни было трудно.

 

Здесь женщины не красят губ,

Здесь небоскрёб – стеклянный куб –

Днём отражает небеса…

Звучат чужие голоса,

Весной магнолия цветёт,

И на манер пчелиных сот

На холм сбегаются дома…

Схожу с холма. Схожу с ума. 

 

Я сразу же поступила в колледж и проучилась пять лет. Вспоминаю эти годы с нежностью и благодарностью. Два семестра музыки – я научилась играть на фортепьяно, два семестра танцев с выступлением на большой сцене, по два семестра живописи и всеобщей истории, изучение языка у Давида Апдайка, сына знаменитого писателя. И ещё много интересного.

 

Всегда хотелось жить у моря.

Своё гнездо под солнцем вить,

Со сцены петь сопрано в хоре,

И взгляды встречные ловить.

Всё оказалось исполнимо:

Своё гнездо под солнцем вью, 

Тресковый Мыс почище Крыма,

И в хоре я теперь пою,

Перепадают даже взгляды,

И удаётся иногда

Согреться сердцем, сидя рядом,

И океанская вода

Ласкает нежно, обнимает,

Луч прикасается к плечу…

И я теперь уже не знаю,

Чего же я ещё хочу?! 

 

Оглядываюсь на свою жизнь, думаю, что в ней было много счастья. О печальном я как-то не вспоминаю. Подхожу к юбилею со множеством стихотворных сборников, изданных в Киеве, Москве, Бостоне. Иногда грущу, чаще радуюсь.

 

Недавно дождь прошёл косой,

Нетерпеливый…

Вот я любуюсь полосой,

Чертой отлива.

Вот юность бедная моя –

В песке осколки,

Ракушки – острые края,

Наступишь – колко…

Вот зрелость –

Россыпь из камней

Разновеликих,

Шершавых, серых –

Редки в ней

Цветные блики…

Вот старость –

Трав морских гряда,

Да ветер сонный…

А дальше – 

Синяя вода,

Она бездонна. 

 

Радуюсь успехам дочери – она психиатр, доктор наук, а кроме того, пять лет заочно проучилась в московском Литературном институте и очень хорошо его закончила. Здесь успешно работает по специальности..

 

А грущу я беспричинно.

Играла юная волна

Вдали от суши.

Училась истово она

Смотреть и слушать.

Видала солнце в синеве,

Полёты птицы,

И даже, думается мне,

Могла молиться.

Был гребешок наряден, бел,

С оттенком млечным,

Ей ветер непрерывно пел

О бесконечном,

Резвилась, радости полна, 

Летя с разбега,

Но вот приблизилась она

Под утро к брегу…

Небесный купол был высок,

И чист, и светел…

И – поглотил её песок.

И – не заметил. 

 

Пришла старость. Но я, как в юности, считаю, что самое главное в человеческой жизни - любовь. Я думаю, что многие полностью или частично со мной согласятся.

 

На даче – роса и калитка раскрытая,

Колодец, ведро, колесо…

Любовь- это жизнь, в каплю малую слитая.

Любовь – это чудо, и всё!

 

 Ещё я думаю, что возраст моей души вовсе не соответствует юбилейной дате. 

 

За годы жизни не раз уже, 

Увы, успела злом запятнаться…

Пусть я состарилась, но душе

Всего двенадцать. Всегда двенадцать!

 

 

В заключение - ответы Лоры на несколько житейских вопросов:

 

*для меня неприемлема агрессивность в общении;

▪чтобы быть счастливым, надо быть нетребовательным;

▪личные отношения строятся только на взаимном доверии;

▪следует стараться не делать зла и уметь прощать;

▪очень важно не нагружать окружающих своими прблемами, не обременять жалобами – «терпеть несчастья легче самому, не говоря о горе никому»;

▪мир светлее, если идёшь по солнечной стороне улицы.

 

Ответы, которые можно считать советами, казалось  бы, немудреные. Но очень полезные, если им следовать. 

 ***

 Редакция ЧАЙКИ поздравляет автора журнала Лору Завилянскую с юбилеем и желает ей не терять ощущения жизни и продолжать оставаться в душе 12-летней девочкой!