Бостонские чаепития поэтов. Альманах поэзии

Опубликовано: 1 сентября 2017 г.
Рубрики:

Альманах поэзии. Составители Анна Агнич и Александр Бархавин, предисловие Леопольда Эпштейна, M-Graphics Publishing, Бостон, 2017

Оригинал: журнал Нева, №8, 2017

Из предисловия Леопольда Эпштейна можно узнать, где и как собираются на бостонские чтения те из поэтов, кто живет в Бостоне и те, кто прибыл из других городов и стран. Они приходят в подвальчик, что уже само по себе привлекательно, к тому же атмосфера вокруг неформальная, на стенах разные интересные картины и фотографии, на столе - легкое угощение, чай, кофе, сласти, принесенные участниками. В такой приятной, снимающей с посетитетелй тяжесть дневных трудов обстановке читаются и обсуждаются стихи. «Чтения» , устраиваемые Анной Агнич и ее мужем Александром Бархавиным, приобрели популярность среди русскоязычных поэтов и культурной интеллигенции города, спустя три с половиной года после их начала, явился на свет сборник, выпущенный бостонским издателем Мишей Минаевым, человеком, о котором я неоднократно писала, взявшим на себя миссию печатать все лучшее, что создано на русском языке в Америке.

Эта небольшая книжка в мягкой обложке зеленых тонов (оформители Александра Розенман и Натали Коен) лежит сейчас передо мной и ждет, что я о ней выскажусь. Что ж, грех не сказать о труде коллег, работающих на ниве русской литературы в Америке! Другое дело, что нелегко говорить о творчестве даже одного поэта, а в сборнике их тридцать пять. Тридцать пять разных поэтических миров.

У каждого свое лицо – и не только в переносном смысле, в самом прямом. Стихотворные подборки сопровождаются фотографиями, или, лучше сказать, фотопортретами. Большая их часть сделана бостонкой Анной Голицыной, и я порадовалась ее возросшему мастерству, умению схватить то самое выражение, которое коррелирует с душой, то бишь с поэтической струной.

 В Альманахе два раздела: «Авторские вечера», где представлены поэты, выступавшие на организованном для них вечере, и «Открытый микрофон» - с включенными в него стихами поэтов-участников свободных чтений.

 Первым номером в сборнике идет Владимир Гандельсман, поэт известный и признанный, живущий в Нью-Йорке и в С-Петербурге. Бостонцы устроили у себя его поэтический вечер. И тут мне захотелось сказать вот о чем. Уже давно замечаю некоторое разделение поэтов в зависимости от их поэтики на два порой не слишком различимых лагеря. Один можно условно назвать «пушкинский», другой, тоже очень условно, «мандельштамовский»[1]. Второй лагерь отличается от первого тем, что поэт сознательно уходит от линейных описаний внешнего мира, используя его отдельные элементы, а также метафоры и ассоциации в качестве выразителя мира внутреннего. Такую поэзию, как правило, нужно разгадывать. Самый простой пример мандельштамовское: «Бессонница. Гомер. Тугие паруса./Я список кораблей прочел до середины». Этот ассоциативный ряд мы должны разгадать, сложив подсказки автора в некоторую картину: во время бессонницы поэт читает «Илиаду» Гомера, доходит до чтения списка ахейских кораблей, преодолев его только наполовину... Для меня оба направления хороши, если за стихами стоят мысль и чувство. И оба плохи, если в стихах мы сталкиваемся просто с игрой словами. У Владимира Гандельсмана, поэта «мандельштамовского» направления каждое слово несет за собой смысл. Стихи его читаются нелегко, но в этом есть определенная прелесть. Вот удивительная «Элегия. Семейная сага», где в неспешных восьмистрочных строфах с диссонансными и ассонансными рифмами рассказано о жизни и смерти одной близкой поэту семьи.

Вот ее конец:

Закат. Лет через сорок «новый мальчик»

погибнет, а отец (тот «нежный сын»),

болельщик, будет сутками один

смотреть бесстрастно, как гоняют мячик.

Когда-нибудь ударят по мячу

последний раз, и к сыну, не переча,

сойдя, он молвит; я заждался встречи.

И скажет сын: пойдем я посвечу.

Потрясающий образ: сын, умерший раньше отца, в «том» мире служит ему вожатым и подсвечивает путь.

Стихи Владимира Гандельсмана собраны очень продуманно, они опираются на некий фундамент «семейной элегии» и продолжаются циклом «В городах», рассказывая о разных местах на земле, начиная с нью-йоркского сабвея и кончая египетской Александрией. Все очень узнаваемо и зримо.

SUBWAY

…Китаец и китаянка

планетоподобными лицами

сближаются, и гремит

бомжа-побирушки жестянка.

Расставив ножища полиция

Родину не посрамит.

 

 Грядки круглоголовые –

то спящие луковки слезные,

то крупные кочаны,

наушниками подкованные,

 то грецкие скрупулезные

скорлупы – летят в ночи.

Как хороши метафоры детей, спящих в метро, - «спящие луковки слезные», взрослых – «крупные кочаны», молодежи, сидящей в наушниках, – «грецкие скрупулезные скорлупы», и все они вместе – «летят в ночи». От Владимира Гандельсмана оторваться трудно.

Есть в сборнике стихи такого же «мандельштамовского» направления, которых – увольте – я не понимаю. Возможно, не хватает образования или ума или чего-то еще, ведь другие-то понимают: вот в биографической справке сказано, что эти стихи и стихотворные переводы «печатались в периодических изданиях и стихотворных антологиях, были переведены на английский, шведский и вьетнамский языки, а также вышли пятью отдельными сборниками» в разных издательствах. Говорю о Хельге Ольшванг (Ландауэр). Пусть простит меня автор, но – не понимаю.

Убористый,

влечет себя назад песок,

сползает запись дня.

Помарки бересты.

зверьки в пазах

письма видны.

Скажи, куда несут,

опустоши, закинь,

за холм, добавь

к земле, на место буковку, закон

впиши. Побыв

живым, забывчивая нефть

должна уплыть

из раны в рану, время зачернить.

края стянуть.

Почему-то читая подобное, я всегда вспоминаю давно ушедшего, но незабываемого, блестящего Александра Иванова, мгновенно ухватывающего стилистику автора и выдающего пародию. Здесь из песка, бересты и забывчивой нефти наверняка было бы сотворено нечто утоляющее жажду - искристое и пенное.

Обратила внимание на то, что большая часть поэтов сборника – бывшие ленинградцы. Не потому ли, что Петербург-Ленинград, по старой российской традиции, возобновленной в ХХ веке, - город поэтов? Далеко не у всех просвечивают корни. У Игоря Джерри Кураса просвечивают. В стихотворении «Запах яблока и апельсина» - о запахах детства, едва ли не пионерского: Вот березка, а с ней рябина, да над речкой висят ракиты:/те же яблоки-апельсины/позабытые – не забыты.

Все ли читатели вспомнили известную песню Кабалевского «То березка, то рябина», распеваемую в пионерских лагерях? Есть у этого молодого, судя по фотографии, поэта стихи философского звучания. Одно мне хочется привести, могу под ним подписаться:

Я не знаю названье деревьев и звезд имена не знаю.

Я с трудом понимаю законы, что движут мою машину.

Если ехать все время прямо, я знаю, – приедешь к краю

океана, где встречный ветер тугую несет парусину.

До сих пор не могу понять, как же ходят они против ветра,

И не знаю, как чайки умеют висеть там, где волны дышат.

Иногда я зову имена живых, только нет ответа.

И тогда я шепчу имена ушедших – и что-то слышу.

Поэт Леопольд Эпштейн не ленинградец, родился в Виннице, но вот, поди ж ты – пишет царапающие душу стихи о Васильевском острове, о юности, о надеждах...

Вспомнился вдруг Васильевский остров,

Конечная остановка трамвая сорок,

Мартовский вечер, ледка короста,

Замерзших веток прозрачный шорох.

 

Вспомнились надежды, плохая обувь,

Разговоры сомнительного замеса –

И время, у которого никаких особых

Примет не осталось, за исключеньем места.

Нет, это не жалоба, поэт в стихах этой подборки на редкость стоек, сосредоточен и трезв. Да, все проходит, наступает старость, но:

Нельзя смотреть на вещи хмуро,

Давленье чувствуя в ушах.

Жизнь – как прогулка Эпикура:

Осенний сад, спокойный шаг.

Это какой-то новый Леопольд Эпштейн, мне неизвестный. Много лет назад, приехав в Бостон и попав на поэтический вечер этого поэта, я поразилась мощному звучанию его стихов, его мятежному духу, его провиденью катастрофического будущего. В представленной подборке все гораздо спокойней и взвешенней, сказывается пришедшая с годами мудрость – «Жизнь случайней, чем я себе вообразил./И спасибо за это».

Еще одна знакомая мне по прежним встречам - бостонская поэтесса Марина Эскина. Тоже, кстати, петербурженка. Подборка, представленная ею, показалась мне едва ли не лучшей в сборнике. Здесь и о любви, и о жизни – с грустью и надеждой, а иногда с иронией, вернее – самоиронией:

...подождем серафима

шестикрылого, нам подавай – лгунам,

пересмешникам, горюнам –

жечь глаголом, углем гореть,

видеть, слышать, дышать, терпеть,

гнать, зависеть, не умереть.

Как искусно поэтесса, окончившая известную ленинградскую физмат-школу, а затем физфак ЛГУ, вплетает в стихи заученные на уроках русского языка глаголы 2-го спряжения, отклоняющиеся от общего правила: видеть, слышать, дышать, терпеть... И как снайперски точно она стихотворение заканчивает, изменяя глагол из учебника «умереть» своим глаголом-антонимом - «не умереть». Извечные темы поэта – страх смерти, ужас одиночества даны у Марины Эскиной без сантимента и слезы, но очень поэтично.

Птицы знают все о любви, о смерти,

слышишь: чивик, чивик... Мне давно в конверте

только счета приходят, письма остались в прошлом...

Это начало стихотворения «О весне». А вот его конец:

Мне бы хотелось тоже тесней прижаться

к жизни, к тебе, не в ужасе, но от жалости,

за окном две елки под ветром сплетают ветки,

как подруги-погодки, может быть – однолетки.

Этот возникающий в конце стихотворения образ сплетающих ветки елок, - извечная поэтическая мечта, идущая еще от романтиков, - о родной душе, вместе с которой легче противостоять непогоде.

Точно выбрал стихи для своей подборки и Григорий Марговский. Его биография бунтаря (отчислен с третьего курса белорусского политеха в связи с антисемитской кампанией, из-за общественной деятельности не был принят в СП России, сменил множество профессий и несколько стран) видна в стихах.

По форме стихотворение «Прогульщики напоминает «уголовный фольклор», однако форма вступает в спор с утонченными рифмами. Сразу вспомнилось, что Григорий одно время издавал в Бостоне изысканный поэтический альманах «Флейта Эвтерпы».

Какая в городе погодка тихая!

 Мобильник выруби и побродяжь.

Таможня бывшая, часами тикая

Возьмет прогульщиков на карандаш.

 В стихотворении «Бабушка» поэт обращается к приемной матери своей мамы, Ольге Ефимовне Гиберман, с признанием своей на нее похожести:

 Но уж навечно останется

 В сердце наивность твоя,

Пусть я задира и пьяница

И отступились друзья.

 Поэт Александр Габриэль, как и Григорий Марговский, минчанин и, пожалуй, одного с ним поколения. Когда-то в Бостоне слышала их обоих на совместном поэтическом вечере. С тех пор часто встречаю имя Александра Габриэля в толстых журналах, знаю, что он победитель нескольких конкурсов.

В его подборке много романсовости, легкости. Встретила среди прочего такую строчку: «Писать легко. Труднее не писать» - и вспомнила, как говорится, от противного девиз «Серапионовых братьев»: «Здравствуй, брат, писать очень трудно».

Заинтересовало меня стихотворение, помещенное в конце подборки. Оно трехчастное, причем первые две части графически записаны как проза, без выделения строк и строф, при том, что их поэтический размер вполне регулярный и легко определяется - трехстопный амфибрахий и трехстопный анапест. Это, пожалуй, одна из немногих в сборнике игр с формой, а точнее сказать, с графикой. Называется стихотворение «Хроника трех империй» и посвящено, как я поняла, СССР, Америке и некой третьей империи Духа, которой автор отдает предпочтение.

Две Империи – где-то снаружи,

 А одна, всех важнее –

внутри.

Вывод однако не нов. В первой части стихотворения звучит ностальгическая нота, все же в СССР не все, по мысли поэта, было плохо, в то время как в описании Америки нет ни единой светлой черты: «про страну , где юристов – как мух, и любой норовит на рожон; про страну моложавых старух и утративших женственность жен?!»

Все согласятся, что при таком восприятии этой «второй Империи», выбранной для житья, поэту остается только жизнь духа.

Еще один поэт, у которого я нашла «игру с графикой», - Мария Рубина. Стихотворение, написанное четырехстопным хореем, записано на бумаге как проза. По одной подборке трудно судить о незнакомом поэте, Мария Рубина была мне интересна. В том самом «хореичном» стихотворении обыгрывается мотив «бега времени» Пастернака. Его строчки из известного стихотворения «Снег идет, снег идет» - «не оглянешься - и святки... смотришь, там и новый год» - закольцовывают текст Рубиной, в котором, можно сказать, царствует литература.

Рубина работает с литературными цитатами: «В небе лунная дорожка, а по ней идет луна, и сиреневая кошка приуныла у окна. Небеса над головою. Сердце, в прошлое летя, то как зверь порой завоет, то заплачет как дитя». Мне показалось, что эти стихи - шутливая, но и горьковатая на вкус констатация замкнутости нашего интеллигентского мира, построенного как на сваях – на знакомых с детства поэтических строчках. И знаете, о чем я подумала? Какое счастье, что мы можем услышать эту литературную перекличку, это эхо, вызванное предшественниками, и как ужасно сознавать, что уже наши дети, скорей всего, ничего этого не услышат и не поймут...

Еще две замечательные ленинградки-стихотворки, склонные к юмору и насмешке, - Наталья Резник и Ирина Акс, стихи обеих давно знаю и люблю. Читая ту и другую, порой не знаешь, смеяться или плакать. Вот стихотворение Натальи Резник «Красавица и чудовище». Красавица обменивается с чудовищем письмами, она – живет своей жизнью, воспитывает детей, работает, готовит, он (оно) - своей, с письмами-перебранками, с женой, которая, зная о существовании красавицы, мучит его и мучится сама... В сущности обрисован безвыходный «треугольник» Бориса Пастернака. Такая вот совсем не сказочная человеческая драма. Есть у Натальи Резник стихи, о которых я уже писала в какой-то из рецензий, - они точно выражают состояние души многих эмигрантов из России, приехавших в Америку: «Эту я полюбить не в силах./И другой – уже не хочу».

Ирина Акс больше ориентирована на юмор, на каламбурный выверт, а иногда и на жесткую сатиру. И однако есть у нее и стихи, о которых не скажешь, что они юмористические, вот такое, к примеру, прелестное восьмистишие:

 Афродита

 Без макияжа, с мокрыми волосами,

в прошлогоднем выгоревшем бикини,

ни интересуясь ни зеркалом, ни весами

(зачем, если все равно – богиня),

узнавать о себе свежие сплетни

интимного свойства: когда и с кем,

и идти – красивой, двадцатидвухлетней

в свои неполные шестьдесят семь.

Если заговорили о юморе, то к этим великолепным авторам-женщинам необходимо добавить «мужичка» Германа Лукомникова, «классика минимализма», как называют его в биографической справке. В Бостоне его слушали по скайпу, и фотография автора, сделанная по скайпу, чем-то напоминает его гротесковые миниатюры. Впервые я услышала Германа Лукомникова на канале КУЛЬТУРА в передаче Александра Гаврилова «Вслух». Жаль, что эта прекрасная передача о поэзии исчезла с экрана... Лукомникова можно цитировать бесконечно, это и смешно, и остроумно, и коротко.

Я действительно живу

Или это дежавю?

***

 

К нам идет цунами.

Оставайтесь с нами.

Последнее двустишие очень актуально в наши неспокойные дни и очень нехарактерно для альманаха, достаточно камерного по своей тематике.

Встретилась в сборнике со старым знакомым – поэтом и переводчиком испаноязычных авторов Павлом Грушко. Вся его подборка состоит в основном из посвящений: «Кириллу моей души» - это любимому сыну, «Маше» - это жене, «Лене Кореневой» - сестре жены, «Лиле и Максиму Лившиным» - друзьям-бостонцам, которых и я знаю и люблю. Хочу привести стихотворение, посвященное кубинскому собрату Павла Грушко Элисео Диего. Получился гимн Слову, мастерски написанный в старинной форме сонета.

Весы

 Все крошится, все клонится к нолю,

то разрастется, то увянет снова,

а я – дитя неведомого зова –

зачем родился, мыслю и люблю?

 

Попав нежданно в эту колею,

где я останусь муравьем былого,

быть может, я вмещу в облатку слова

небесный звук - и тем себя продлю?

 

 На плахе жизни, в торопливой смене

поспешных мыслей и обыкновений

молчишь. Но вдруг в качанье вечных чаш,

 

на неустанном этом коромысле

забьется слово, теплый отсвет мысли,

разумный звук, застенчивая блажь.

 

Еще совсем недавно бостонцем был Наум Моисеевич Коржавин, сейчас он живет рядом с дочерью, в штате Северная Каролина. В сборник его стихи не вошли. А вот стихотворения недавно умершего поэта коржавинского поколения Александра Вольпина (1924-2016), сына Сергея Есенина, известного правозащитника, составители в альманах включили.

Поразительно, но стихи Вольпина, написанные в период сидения на Лубянке и отправки в лагерь в Караганду (1949-1951), легко могли быть сочинены в наше время каким-нибудь новым Ильдаром Дадиным.

 Я вчера еще резвился на полянке

Засыпая, я не думал про тюрьму –

И, однако, я очнулся на Лубянке,

До сих пор еще не знаю – почему.

 Хороша подборка Кати Капович, нашла в ней одно только американско-бостонское стихотворение, в самом конце. А так все мотивы российские, даже, как кажется, нижнетагильские. Там Катя училась в институте. Давно обратила внимание на ее стихи и рассказы – безыскусные, без поэтизмов и красивостей, очень безжалостные к себе и несущие несомненную печать таланта.

Приведу только начало и конец одного стихотворения:

 Я ходила по грязному полю в больших сапогах

 собирала гнилую картошку в уральском колхозе,

научилась крутить самокрутку и прятать в кулак,

кольца дыма пускать на морозе...

 

 Шел с утра мокрый снег. На развилке завяз грузовик,

матерился водитель. Вокруг было небо и поле.

Начиналась зима в сентябре, и душа напрямик

Устремлялась из мест злоключенья на волю.

Но остановлюсь, хотя назвала далеко не всех, даже среди известных поэтов.

В разделе «Открытый микрофон» не могу не отметить поэтессу, опять из Ленинграда, Нину Басанину, знаю ее как человека с тяжелой судьбой, ее отец в сталинщину был назван «врагом народа» и расстрелян, Нина ребенком узнала, что такое бесприютность. Стихи Нины Басаниной всегда отточены – и по мысли, и по исполнению, будь то четверостишие или венок сонетов, изощренная стихотворная форма, подвластная далеко не всем. В подборке, естественно, нет венков сонетов, но четверостишие Басаниной я приведу:

 Снести обиду без упреков злых,

Сдержать язык от проповедей нудных.

Уметь смолчать – бывает так же трудно,

Как мысли уложить в короткий стих.

Подводя некоторый итог, скажу вот о чем. Десять лет назад я отозвалась рецензией на выпущенную в Бостоне антологию «Заполнение пустоты. Русская поэзия Новой Англии» (редактор-составитель Марк Чульский)[2]. Отрадно, что за эти десять лет русскоязычная поэзия в Новой Англии не умерла, в Бостоне возник новый поэтический клуб, выпустивший антологию. Она показалась мне камернее предыдущей и, может быть, чуть приглушенней по интонации. В нее вошли далеко не только поэты Новой Англии или города Бостона, а и «гости» из других американских городов и из России. И это знак нашего времени, времени «Всемирной сети», соединяющей континенты, страны и города. Поздравляю коллег из Бостона и всех любителей поэзии с выходом еще одной интересной поэтической антологии!

 



[1] Разделение настолько условно, что я тут же нашла «пограничные» случаи...

[2] Ирина Чайковская. Бегство от пустоты. Нева, №6, 2007