С Марком Дворницким мы работали в крупном конструкторском бюро станкостроения. Он был на девять лет старше меня, но это не помешало нам стать сначала приятелями, а вскоре и друзьями. Марк легко и естественно вошёл в наш с женой близкий круг почти ровесников (мы называли его «компанией»), практически сразу став там «своим». Вскоре все начали называть его Мариком, а потом вслед за мной, и Маруней – настолько не подходило солидное «Марк» к этому весёлому, контактному, «заводному» человеку.
Когда подошёл очередной день рождения Марка, мы специально собрались, чтобы его поздравить (не предупредив о настоящей цели встречи, назначенной вроде бы по какому-то другому поводу). Я встал у стола и торжественно произнёс:
Затянут тучи горизонт,
Внезапно хлынет дождь рекой –
(а в это время моя жена незаметно для Марика, сидевшего рядом, вставила мне в руку, которую специально держал за спиной, подарок). Повернувшись к ничего не подозревавшему имениннику, я без паузы продолжил:
Спасёт тебя японский зонт,
Вручённый дружеской рукой.
– и вручил ему японский зонт-«автомат».
Эти строки с их нарочитым пафосом и банальными рифмами очень растрогали Марика.
Действительно, такая простая, сугубо бытовая вещь была для большинства советских людей в те годы труднодоступной – их приобретали либо у моряков загранплавания, либо за сертификаты в недоступных простым людям магазинах «Берёзка», и стоили они немало. Но я уверен, что расчувствовался он не столько и не только из-за пользы и весомости самого подарка, а ощутив заботу и внимание, которых был совершенно лишён.
Родился Марк в 1927 г. в Одессе, был единственным и, конечно, любимым ребёнком. Представляю себе неспортивного мальчика, прижимающего к тонкой шее скрипку – как многих одесских детей, родители пытались сделать из него музыканта.
В начале войны отец ушёл на фронт, а Марик с матерью успели уехать в эвакуацию. Пятнадцатилетним мальчишкой он начал работать на строительстве. Через некоторое время пришла «похоронка» – отец погиб за несколько месяцев до этого, почта долго их искала и нашла; такие случаи, особенно с официальными письмами, тогда были нередки.
Марик решил отомстить за отца и, прибавив год к своим неполным шестнадцати (в той неразберихе с документами это было возможно), пошёл добровольцем.
Успел повоевать (помню фото юноши почему-то в кубанке, с медалью на груди), был награждён несколькими правительственными наградами. После тяжёлого второго ранения потерял сознание, и похоронная команда сочла его убитым. Но, к счастью, через некоторое время мертвец успел до погребения подать признаки жизни, и это случайно обнаружили. Но часть ушла вперёд, и мать получила вторую похоронку – на этот раз на сына, тоже «погибшего смертью храбрых».
Долго лечился в госпиталях. Когда инвалид войны с неполностью действующей рукой и сильными головными болями вернулся в Одессу, мать, приехавшая раньше, сначала его не узнала – сказался тот второй сильный удар по её нервной системе. Последствия этого с годами становились всё более явными, всерьёз и надолго осложнив их существование. Но Марик дал себе обещание мать в психбольницу не отдавать, сколько можно будет.
Надо было начинать жить заново. Среднее образование заканчивал, работая – матери трудоустраиваться становилось всё сложнее, а на его инвалидную пенсию прожить было нельзя. Ходил в военной форме – ничего другого не было. В ней же, ещё более изношенной, поступил в политехнический институт и успешно его окончил.
У них была комната в большой коммунальной квартире в старом доме. С годами матери становилось всё хуже, стали возникать серьёзные проблемы. Конечно, привести в такую обстановку молодую жену было невозможно. Поэтому Марик не женился, хоть и очень хотел. А когда после многих лет болезни мать умерла, он был уже сформировавшимся холостяком с кучей укоренившихся привычек и комплексов.
Проявлявшиеся внешне лёгкость общения, контактность и живой одесский юмор были в значительной степени обманчивыми. В действительности это была защитная реакция ранимого человека, который впускал в свой внутренний мир только после продолжительного знакомства и далеко не всех.
Сухощавый, всегда аккуратный, подтянутый, ироничный, он производил впечатление благополучного, уверенного в себе человека, а на самом деле был очень одинок. Наверняка его растроганность от неожиданного подарка, описанная выше, была вызвана именно этим.
Он зачастую вёл себя значительно раскованнее и непосредственнее, чем мы, и нередко казался моложе нас. Многие весёлые случаи, связанные с этими его качествами, я часто вспоминаю.
Однажды моя жена, войдя в одну из комнат нашей квартиры, увидела там сорокапятилетнего Марика и нашу шестилетнюю дочь, которые с радостными возгласами и раскрасневшимися лицами одинаково увлечённо и самозабвенно играли в футбол. Их обоих совершенно не смущало, что мяч иногда летел в сторону застеклённого буфета с «парадной» посудой и хрусталём – они этого не замечали, были счастливы и не сразу отреагировали на появление человека, так некстати помешавшего их увлекательному занятию.
Помню, с каким азартом он с моей дочерью стрелял в тире в любимой одесситами Аркадии, потратив много денег, чтобы наконец выиграть для неё главный приз – куклу; неизвестно, кто из них тогда больше радовался…
Отмечаем в нашей «компании» день 8 марта. Мужчины заранее тянут жребий, чтобы определить поздравляемых ими женщин. Марику досталась общая любимица Римма. Путём нехитрых рассуждений он перевёл это имя в уменьшительно-ласкательную форму «Риммуля», затем Риммуль преобразовал в «Ля мур» – и форма приветствия выкристаллизовалась.
Уединившись на кухне, он натянул поверх брюк выпрошенные у моей мамы длинные женские трико, взлохматил свои тёмнорусые волосы, надел очки и превратился в «месье Трике в очках и рыжем парике» из «Евгения Онегина». Упав на колени перед объектом своего поздравления, он стал петь ей любовные куплеты из этой замечательной оперы. Текст, был рифмованный и очень смешной. Я запомнил лишь концовку:
Ви роза, ви роза, ви роза, бeлль ля мур!
Ви роза, ви роза, ви роза, бeлль Риммуль!
Все долго хохотали и аплодировали.
Прошли годы. Моя машина была на длительном капитальном ремонте, когда дочь родила нам внука. Узнав об этом событии, Марик, ни минуты не задумываясь, вынул из кармана ключи от приобретенного на льготных ветеранских условиях «Запорожца», протянул их мне и сказал: «Бери машину уже сегодня, а доверенность оформим завтра – тебе сейчас колёса будут очень нужны». Несколько месяцев я ежедневно мотался то за грудным молоком, то в больницу, то за врачом, каждый раз мысленно благодаря Маруню.
Вряд ли он в тот момент вспомнил о японском зонте, который более двадцати лет назад был ему «вручён дружеской рукой». Но тогда мне просто нужна была простая рифма к незатейливой метафоре «дождь рекой», а на этот раз была протянута по-настоящему дружеская заботливая рука.
Марик очень хотел иметь семью. Женщины нашей «компании», да и не только они, иногда знакомили его с подходящими (по их мнению) дамами – как правило, интересными, неглупыми, с чувством юмора, хозяйственными, но каждый раз его что-то смущало.
Многие из них были разведены или овдовели и, как правило, имели детей, большинство которых были в переходном возрасте. А Марик панически боялся брать на себя ответственность за них или хотя бы участвовать в их воспитании (поступил неудачно – «конечно, это же не твой», устранился – «ты плохой муж»). Смущаясь, говорил: «не знаю, уживусь ли с другим человеком» – типичный комплекс старого холостяка. Так и не решился.
Он всю жизнь мечтал об отдельной квартире – с кухней, в которой его не окружают соседи; с ванной и туалетом, в которых не нужно, преодолевая брезгливость, терпеть присутствие других людей. Но это было неосуществимой мечтой – заработать на покупку квартиры инженер-конструктор, даже такой квалифицированный, не мог.
В 1990-м, к 45-летию Победы, было принято правительственное решение об улучшении квартирных условий инвалидов войны. Марику была бесплатно выделена однокомнатная квартира в очень отдалённом новом спальном районе (его комната в «коммуне» передавалась городу).
Мы все жили в центральной части города, были уже немолоды и понимали, что часто навещать его там не сможем. А необходимость этого становилась всё ощутимей – он стал часто болеть, всё больше сказывались последствия тяжёлой фронтовой контузии, с которой молодой организм раньше как-то справлялся. К нему, тоже жившему в центре города и уже давно перешедшему на пенсию, мы могли забегать после работы, а изредка и приходить специально. Но частые поездки на далёкий Таировский массив были для нас нереальными.
Я подготовил аргументированное письмо руководства нашего СКБ (специального конструкторского бюро) в горисполком с просьбой о замене выделенной инвалиду войны квартиры на однокомнатную в центре – тогда в связи с участившимися отъездами на ПМЖ это было реально. Начальник СКБ, очень хорошо относящийся к Марку и давно знакомый с мэром Одессы по его с ним общему альпинистскому прошлому, согласился попытаться решить проблему, считая это вполне возможным.
Однако Маруня категорически отказался: «Хочу жить в новом доме со всеми современными удобствами, и чтобы рядом был какой-нибудь садик!». Переубедить его было невозможно. Тогда мы и двое сотрудников отдела, где много лет работал Марик, перевезли его на тогдашнюю улицу Ильфа и Петрова (теперь давно переименованную).
Первое время он радовался, как ребёнок, обустраивался на новом месте и с удовольствием нам об этом рассказывал по установленном там собственному телефону. Но здоровье подводило всё чаще. Сначала стало трудно ходить, потом замедлились реакции, появилась слабость, головокружение. Дальше – хуже: быстрыми темпами развивался склероз (видимо, сказывалась не только его контузия, но и наследственность по линии матери).
Я приезжал к нему регулярно, но, к сожалению, нечасто (сам был уже «не тот»), и помогал, чем мог. Он был благодарен, но от одиночества это, конечно, не спасало.
Умер Марк, прожив чуть больше 68-ми лет. Мы с женой уезжали тогда на месяц за границу и узнали только после возвращения. Похоронили его дальние родственники, которым он завещал квартиру. Единственно, что мы могли сделать – вместе с частью членов нашей изрядно уменьшившейся «компании» вскладчину поставили ему памятник…
Естественно, бывая на том дальнем кладбище, я всегда подходил к нему и убеждался, что никто, кроме нас (даже те родственники), его могилу не посещает. Убирал бурьян и мусор, недолго сидел на постаменте и вспоминал. А с фотографии (такой, как в начале этого очерка) он смотрел на меня молодой. …
Я назвал очерк «Два Марка». Действительно, второй носитель этого имени тоже был моим многолетним сотрудником в том же СКБ. Не могу назвать его своим другом, но близкими приятелями мы, бесспорно, были. Как и его тёзка, он тоже был ведущим конструктором-электриком.
Спокойный, очень обстоятельный, неторопливый, логичный, досконально всё обдумывающий и анализирующий, Марк всегда бывал компетентным и профессиональным участником проекта станка.
Однажды мы вдвоём были в командировке в крупном московском СКБ. После недели очень напряжённой работы с не всегда благожелательными московскими коллегами были, наконец, решены все вопросы.
Совершенно измотанные, вышли из проходной. В отличие от привычной для одесской холодно, сыро, пасмурно, погода давит. Настроение не самое лучшее, «стрелять» билеты перед входом в театр нет сил, идти в не очень комфортабельную гостиницу не хочется.
И вдруг Марк говорит своим обычно невозмутимым, без всяких эмоций, тоном:
– А давай пойдём в ресторан. Посидим в нормальной обстановке, вкусно поедим, немного выпьем, расслабимся. Можем один раз себе позволить.
– Конечно, можем. Это дороговато, но сейчас было бы неплохо. Вопрос в другом – сегодня пятница, в этот вечер рестораны переполнены ещё больше, чем обычно, и попасть туда нереально.
– Это так, – медленно говорит Марк, – но я тут подумал… Мой дальний родственник работает официантом в одном из московских ресторанов. Не помню, в каком, и неизвестно, его ли смена сегодня. Могу позвонить ему домой.
– Звони, – немедленно соглашаюсь я.
Обнаруживаем работающий телефон-автомат, с трудом находим «двушку», и Марк звонит. Через запотевшие и не очень чистые стёкла будки не видно его лица (хотя оно, скорее всего, ничего не выражало бы в любом случае).
– Он сегодня на смене. Адрес ресторана мне сказали. Поехали.
Перед закрытой входной дверью, конечно, стоит толпа жаждущих попасть внутрь, но смутно видневшийся через стёкла швейцар на их попытки не реагирует.
– Они тебя не пропустят, – говорю я с сожалением.
– Попробую. В гостиницу всегда успеем.
Не обращая внимания на недружелюбную реакцию стоявших, Марк монотонно произносил «У меня заказано» и уверенно продвигался вперёд. К моему удивлению, почти без остановок достиг заветной двери, постучал и сказал в образовавшуюся щель:
– Позовите Борю.
– Какого Борю?
– Официанта Борю (Марк назвал фамилию).
Дверь закрылась, а через несколько минут открылась уже пошире:
– Проходите.
Марк сделал приглашающий жест, и толпа на удивление беспрепятственно меня пропустила.
В вестибюле рядом с ним стоял молодой парень в одежде официанта.
– Дядя Марк, вы с товарищем разденьтесь и посидите в вестибюле, пока я найду где-нибудь в зале место для столика и приглашу вас. А пока рассчитайтесь со швейцаром.
Марк подошёл к двери, что-то сунул в карман ливреи швейцара и вернулся.
Прошло минут 20–30, и Боря нас позвал.
Зал был переполнен. В его середине, у колонны, стоял небольшой столик явно не обеденного назначения, но уже с двумя тарелками и приборами. Пробираться к нему было сложно, пришлось буквально протискиваться мимо спинок стульев, стоящих около нормальных столов. Наконец, с трудом расположились и с интересом просмотрели меню, предусмотрительно оставленное нам. Выбор оказался вполне приличным; цены, конечно, «кусались», но не настолько, как можно было предположить.
– Гуляем, не экономим?
– Конечно!
– Что будем пить? Давай водку, но хорошую – что-то я ещё не согрелся от той сырости.
– Не возражаю.
Подошёл Боря:
– Что будете заказывать?
Марк неторопливо стал расспрашивать его о всех закусках по очереди – что это такое, из чего оно приготовлено, сочетается ли вот с этим, а икра точно свежая? и т. п. Потом с теми же вопросами перешёл к горячим блюдам. Боря, которого наверняка ждали другие посетители, с трудом сдерживался, но терпел – ведь это не только посетитель, а ещё и родственник…
Но когда Марк наконец перешёл к выбору выпивки (А какая водка у вас? Она хорошая? Чистая? Точно экспортная? С «винтом»?), вышколенный Боря не выдержал и сказал сквозь зубы:
– Хорошая водка, свежая…
Понимая, что парень сейчас «взорвётся», я протянул руку к меню, которое держал Марк, и деликатно спросил: «Можно мне?». Не дожидаясь ответа, взял его, закрыл обложку и обратился к Боре:
– Борис, пожалуйста, накормите нас хорошим и вкусным ужином на ваше усмотрение.
Во взгляде Бори было столько благодарности!
Через три секунды его рядом уже не было…
Ужин был действительно царским. Мы расслабились, повеселели, стали удовлетворённо улыбаться. После кофе с хорошим десертом я спросил:
– Наверное, лучше, чтобы рассчитался я – у тебя он чаевые не возьмёт.
– Давай… – умиротворённо и благодушно ответил Марк.
Другой запомнившийся случай, связанный с ним, тоже памятен.
В СКБ поступила очередная разнарядка райкома на посылку сотрудников в колхоз для уборки помидоров. До него было километров сорок, везли нас туда заводским автобусом. Я решил воспользоваться этим поводом и обкатать на трассе недавно отремонтированный двигатель моего многострадального «Запорожца». Взял с собой троих коллег-приятелей, среди которых был и Марк, и мы поехали с комфортом.
Как водится, 2–3 часа что-то собирали, потом уселись в кружок на перевёрнутые ящики, перекусили взятой из дому снедью и засобирались в город. К нашему огорчению, вместо помидоров нам поручили убирать что-то другое, «для дома, для семьи» не очень нужное, так что пластиковые пакеты, которыми нас снабдили жёны для размещения добычи, остались незаполненными.
Я не торопился выезжать, чтобы не глотать пыль, поднятую автобусом на грунтовой дороге, и мы поехали, выждав некоторое время. Через несколько километров увидели, как он отъезжает после остановки у поля с уже собранными помидорами. Чтобы оправдаться перед жёнами, решили тоже попробовать собрать хоть немного из оставленного там урожая, рассчитывая на разгильдяйство наших предшественников по уборке – ведь не может быть, чтобы хоть что-то на поле не осталось.
Оставив машину у обочины, разошлись в разные стороны. Минут через двадцать вернулись, неся пакеты, лишь частично заполненные мелкой и явно некондиционной добычей – всё же лучше, чем ничего.
Около машины на краю дороги лежал видавший виды велосипед, а рядом с ним стоял мужичонка в кепке, напоминающий деда Щукаря. На его плече висело древнее ружьё, он недобро ухмылялся и явно ждал нас.
– А вот и наши помощнички из города пожаловали, – умильно начал он явно заготовленную заранее речь. – Вас шлють подсобить селянам, а вы заместо этого тырите наш выращенный с таким великим трудом урожай. На собственной машине ездите, а туда же – тащуть народное!
Номерок ейный я записал, – он торжествующе помахал перед нами замусоленным блокнотиком, – передам его председателю, он звякнет в райком, оттуда доложут вашему городскому начальству, кого шлють нам помогать.
Мотаюсь по полям, мотаюсь, но ведь вас усех, ворюг, никак не отловить, и соль в задницу всадить некому, хоть и берданка верная завсегда с собой. А тут такой подарочек, – издевательски продолжал мужичонка, – по номеру-то изловить вас будет пара пустяков. Дадут команду разузнать, где работает хозяин машины, и заморочек у вас всех будет – мало не покажется. Больше не захотите обирать трудящих людей!
Я попытался объяснить ситуацию, но это его лишь раззадорило.
Он явно получал удовольствие от своей роли обличителя четырёх «интеллигентов» и вошёл в раж. Другая попытка одного из нас оправдаться, выбрав неверный тон, завела мужичка ещё больше, и его показное благородное негодование нарастало.
Тогда Марк негромким голосом с намеренно преувеличенным специфическим акцентом монотонно, без эмоций обратился к нему:
– Мы работаем на заводе. Что я могу принести домой – гайку? шайбу? железяку от станка я могу жене принести? Она из неё суп сварит? Или я ею закусывать буду? Совесть у тебя есть? Ты мужик или кто?
С лица мужичонки сползла улыбочка, и он недоверчиво спросил:
– Что, и вправду ничего спереть не можете? На цельном заводе – и ничего? Да быть такого не может! – убеждённо закончил он.
– Клянусь, вот те хрест, ничего, – истово перекрестился по виду явно некрещёный Марк.
Тогда мужичок воодушевился:
– Так что ж вы, мужики, дурью маетесь? Выкидайте этот мусор наземь! Пошли, я покажу вам, где набрать нормальные помидоры.
Когда мы вернулись к машине, он попрощался со всеми за руку и, находясь под впечатлением от услышанного, повторял:
– Это ж надо – ничего не припереть с работы! Не-е, мужики, это не дело!
Отъехав, мы долго смеялись. И только потом отдали должное глубокому философскому смыслу сказанного этим простым колхозником, который с детства проникнулся бесспорным убеждением единственной возможности прожить, только «поимев» для себя что-то из общего.
С тех пор прошло больше сорока лет, давно нет Марка.
Но когда я вспоминаю его, первым всплывает в памяти не наша интересная совместная работа с её «мозговыми штурмами», не долгие часы непростой отладки изготовленных по нашим проектам станков, когда не всё задуманное получалось сразу, не удовлетворение от успешных результатов, а «Хорошая водка, свежая…» или «Что я могу принести домой – гайку? шайбу? Она из неё суп сварит?»…
Добавить комментарий