Какие бывают совпадения! Начала я вспоминать одну историю из прошлой жизни. Про то, что было в той жизни можно и нельзя, и как к этому с сегодняшних позиций относиться. Мне хотелось кое-что уточнить. И тут же оказалось, что журнал "Чайка" на зум-встрече клуба друзей журнала эту возможность мне предоставляет. Еще раз спасибо редакции. Задала свой вопрос на состоявшейся 1 февраля 2026 встрече доктору исторических наук, теологу и историку церкви, ученику Александра Меня Сергею Сергеевичу Бычкову. Конечно, я благодарна за эту возможность. Понятно, что мой интерес — это только маленькая деталь состоявшегося серьезного разговора, присутствовать на котором – на разговоре с таким замечательным человеком, как С.С. Бычков, – большая честь для всех нас. От вас зависит, почувствуете ли вы, что на вас обрушилась "частица дивного величья", но посмотреть и послушать запись, по-моему, необходимо каждому. Ссылка вот здесь: https://youtu.be/bytTbhM44xw?si=gNgtRk957bQ70NK-
Про то, как увлеченно мы читали самиздат, обменивались машинописными книгами, шифровали их в телефонных разговорах ("мы этот пирожок уже съели, но теперь хотели бы дать соседям") и т.д., - уже много-много написано. Я снова об этом, потому что сейчас самиздатом начали называть совсем не то, что имелось в виду в мое время, и можно запутаться. Сейчас сам написал, сам заплатил за публикацию – это самиздат. А у нас было не так. Самиздат в нашем восприятии – это неразрешенная в СССР литература, перепечатанная на пишущей машинке (безопаснее не знать, кем именно перепечатанная) и распространяемая по знакомым. Давали друг другу на короткий срок. Читали и по ночам и иногда вместе: сидели рядом, кто быстрее читает, начинает и, прочитав страницу, передает соседу страницу. Были люди бесстрашные - жаждали, чтобы самиздат прочло как можно больше людей, хотя это было действительно опасно, передавали друзьям.
Я заполняла какую-то анкету, отвечала на вопрос, сколько людей вокруг меня читали самиздат. Я плохой на этот вопрос ответчик, так как жила в писательских домах на Аэропорте - у нас, конечно, все читали (ну, почти все), так что способна сказать, что читали тысячи. Но ведь были и люди, которые никогда самиздат в глаза не видели. Например, мой муж, с которым я познакомилась уже в постсамиздатовскую эпоху, как раз из тех, кто никогда самиздата не видал. А работал он в академическом институте, тоже, казалось бы, среди интеллигенции – нет, у них не принято было, ничего на работу не приносили.
Жил он в кооперативном доме научных работников – нет, соседи ничего почитать не предлагали. Я всё к нему приставала: и Солженицына не читал? И Гроссмана не приносили? А как же с “Хроникой текущих событий”? Жорес Медведев? " Просуществует ли СССР до 1984" Андрея Амальрика? Но хотя бы Оруэлл? Обо всём этом он знал благодаря вражеским радиоголосам, а некоторые книги даже слышал целиком в передачах по этим голосам, так что он не был "темным" (стала бы я иметь дело с "темным"!), но это показывает, насколько все-таки ограниченный круг читателей был у самиздата.
Сейчас и состав, условно говоря, "библиотеки" самиздата определяется, с моей точки зрения, неправильно. Говорят, что в самиздат входили стихи поэтов Серебряного века. Нет, это не так, потому что поэты Серебряного века в основном в свое время публиковались, они не были запрещены, их просто было не достать. Мы, конечно, их стихи перепечатывали, потому что их книги были далеко не у всех, даже дарили друг другу эти машинописи, иногда изящно переплетенные. Вот стихи Бродского и Галича – да, это уже самиздат. Перепечатывали, распространяли.
У нас считалось, что самиздат начался в 1964 году, когда Фрида Вигдорова, присутствовавшая на процессе над Иосифом Бродским, запечатлела глумление над поэтом и над самой идеей правосудия в записи, получившей название «Судилище». Вот с этой записи, впоследствии широко разошедшейся у нас и за рубежом, с некоторых ранних произведений Александра Солженицына и с рассказов Варлама Шаламова, которые мы прочли в 1965 году (Л.Е. Пинский – великий литературовед - маме принес), началась, как мы считали, история общественно-политического самиздата в России.
Некоторые произведения, потом считавшиеся самиздатом, поначалу автор просто давал читать своим друзьям и соседям – как, например, А. Бек свое "Новое назначение", - а потом уж роман широко расходился в самиздате. А. Рыбаков хранил машинопись – не единственную, одну из машинописей своего романа "Дети Арбата" у своего друга А. Бека. Там машинопись положили в раскладной диван моей тогдашней подруги Тани – нет, по рукам оттуда не пошло, но некоторым друзьям и подругам почитать доверили.
Мать писательницы Натальи Викторовны Соколовой, переводчица Надежда Германовна Блюменфельд (я бы хотела, чтобы ее имя с благодарностью вошло в историю) стала давать нам свои машинописные, на папиросной бумаге наскоро сделанные переводы – это были Оруэлл, Кестнер, и уж не помню, что - многое. Она таким же образом переводила и давала почитать детективы, но все четко понимали разницу. Детективное чтение, как и мистика, гадание, секс, фантастика у нас в кругу в понятие самиздата концептуально не входило. Я думаю, что иностранные книги для перевода Надежде Германовне давал журналист Виктор Горохов, тоже жилец нашего писательского кооператива. Про Горохова говорили разное, но точно ничего не знали, так что будем на всякий случай и ему благодарны.
Совсем не помню, от кого мы получили «В круге первом» и «Раковый корпус». Помню, что «Архипелаг» я взяла у А. Галича уже как «тамиздатовскую» книгу, данную ему А.Д. Сахаровым. Пожалуй, «Архипелаг» был сильнейшим впечатлением, а «В круге первом» моим любимым романом. Некоторые издания присылал маме с кем-то из приезжавших к нам из-за границы Е. Г. Эткинд, например, роман В.Гроссмана «Жизнь и судьба». Мама очень жаловалась, что те, кому она дает эту книгу читать, совсем ее «затрепали».
"Тамиздат", который привозили или бесплатно брали в американском посольстве (может быть, и в других, но я слышала только про американское) навещавшие нас американские стажеры-слависты тесно примыкал к "самиздату". Мы допускали, что развитие и распространение тамиздата связано с деятельностью ЦРУ, но это нас не волновало. То есть не волновало идеологически, а боялись, конечно.
Иногда что-то, без чего, казалось, жить нельзя, никак не удавалось получить и приходилось покупать за бешеные деньги у «книжников» (они не любили называть себя спекулянтами) – «Вторую книгу» Н.Я. Мандельштам купили за 60 руб., половину моей тогдашней месячной зарплаты. Эти купленные книги хранили.
Был случай, когда я испугавшись (уж очень явно за мной «шли», следили), пыталась кое-что сжечь в тазике – дым валил из окна, все соседи сбежались. Несгоревшие остатки кинула в унитаз, засорила, вызвала слесаря. Слесарь вытащил переплет книги «Все течет» Гроссмана, прочистилось, - трешку взял, видимо, не донес.
До 1980-х многое удавалось прочесть, а потом многие уехали, каналы перекрылись.
Помню, какую большую роль в нашей тогдашней жизни играли журналы – "Новый мир" Твардовского и "Континент" Максимова, который, в отличие от других эмигрантских журналов, попадал к нам регулярно, а не выборочно. Еще до отъезда за границу Владимира Максимова, пошли слухи, что за границей он собирается выпускать журнал. Название не произносилось. Потом, по-моему, вскоре после отъезда Максимова, мы услышали о новом эмигрантском журнале. (Говоря “мы” я подразумеваю определенный круг людей, близких к диссидентству, но не называющих себя диссидентами, знакомых Копелевых и Л.Е. Пинского, наших соседей, проживающих в писательских домах около метро Аэропорт.)
К сожалению, не помню, откуда у нас оказался первый номер журнала. В тот момент связей с заграницей было много - и Г. Белль приезжал, и Профферы - я не была лично знакома ни с кем из них, но всё было близко. А может быть, пошло от Владимира Корнилова, ему журнал привезли - ведь там была его повесть, он тоже жил в наших домах. Впечатление от этого первого номера "Континента" помню. Потрясающие стихи Бродского. “На смерть Жукова”, потом их принято было ругать, неважно за что, но я как впала от них в экстаз, так и продолжаю в нем находиться. Сразу началось обсуждение жанрового разнообразия журнала.
Проза – за исключением публикации великого романа В. Гроссмана "Жизнь и судьба" - разочаровывала. Естественно, напрашивались сравнения с выходящим в СССР “Новым миром”: журнал построен по той же схеме, главное в нем будет критика, полемика и т.д. Возможно, проза и поэзия были у нас, живущих в своей запрессованной советской серости лучше, чем в ностальгирующем изгнании, но очень хотелось знать какие-то несистематические отрывки нормальной жизни: что-то интересное о том, а теперь об этом. Взяв за образец “Новый мир”, “Континет”, имея на своей стороне свободу слова, обошел его разнообразием. В общем, в тот момент казалось, что нам буквально дали новое окно в Европу, что мы, читая этот журнал, сможем хоть и пассивно, но все же участвовать в международной жизни.
Хочу немножко вернуться хронологически к самому концу 1950-х-началу 1960-х, к пику разгульной кампании борьбы Хрущева с религией. Интересно, что, как мне во всяком случае видится, о хамском выступлении Хрущева на выставке художников в Манеже (1962), громящей под видом неприятия формализма в искусстве всю интеллигенцию, вспоминают чаще, чем о его антирелигиозной борьбе, в которой, кстати, атеистическая интеллигенция по мере сил, к сожалению, участвовала: кто выявлением и разоблачением, кто созданием художественных кинообразов.
Считается, что к разгрому выставки Хрущева подговорил отвечавший за идеологию "серый кардинал" Суслов, участвовавший потом и в смещении Хрущева. А Хрущев о своем взрыве негодования в Манеже, якобы, потом жалел и перед художниками извинился. Я никогда не слыхала, что Хрущев жалел о развязанной им (под влиянием чувства соперничества с Богом?) антирелигиозной кампании или перед кем-либо извинялся. От разгрома выставки в Манеже конкретно пострадал мой родственник, мамин дядя художник Владимир Роскин, только-только оправившийся от преследовавших его всю молодость обвинений в "левачестве", а теперь снова скинутый с какой-то должности в Союзе художников. С другой стороны, попытки искоренения христианской религиозности с упором на войну с сектантством вроде бы не должны были иметь отношения к нашей атеистической еврейской семье, но и в связи с этим мне есть что рассказать.
В СССР, насколько я понимаю, вся без исключения религиозная литература была запрещена. За ее обнаружение при обыске (мало ли по какому поводу человек подвергался обыску) могли дать дополнительный срок по соответствующей статье. И индийская философия, и Коран, и труды русских мыслителей, и издававшийся в Париже "Вестник русского христианского движения" - всё запрещено. Ну, читали, конечно.
Были ведь люди, которые как-то эти книги через границу провозили, кому-то давали для распечаток на машинке, немного позже на множительных машинах. Да, арестовывали – не нужно думать, что при Хрущеве или при Брежневе не сажали. Гораздо меньше, чем при Сталине, не массово, но ни один период советской жизни не надо идеализировать. Где-то я читала, что в апреле 1982 года в Москве на частной квартире были найдены сотни Евангелий отпечатанных на ротапринте – шесть человек были арестованы. То есть и Библия относилась к религиозной литературе.
У нас дома до 1968 года Библии не было – потом иностранцы принесли. Моя мама после войны (для нас слово война – это 1941–1945) жила в комнате своего отца, которая была книгами заставлена, и много чего там было, например, сочинения Фрейда там были, а Библии нет. Не помню, чтобы у кого-то из наших знакомых в 1950-60-х гг. была дома Библия. Может быть, была, но они этого не афишировали, дать почитать не предлагали, хотя многие говорили со мной о культуре, хотели меня развить.
Я позвонила своей подруге-ровеснице, дочке ленинградского профессора, которая уверяет, что у них дома эта Книга была, так как она ее читала. Но она совсем не помнит, была ли Библия, например, бабушкина, или вообще откуда она попала в дом. Сомневаюсь, что можно было легально купить Библию. А как можно работать, например, над комментированием произведений и писем Чехова (этим занималась моя мама), если Чехов постоянно какие-то библейские изречения вставляет, а мы представления не имеем, какой стих имеется в виду. Хорошо, что образованных знакомых было много. За уточнением часто приходилось звонить с вопросами Елене Сергеевне Вентцель (И. Грекова, урожд. Долгинцева), которая воспитывалась еще в других годах, гостила летом у тетки в монастыре, и обладала замечательной памятью.
В конце 1960-х мамин американский дядюшка профессор-биохимик и биофизик, участник Пагуошского движения привез мне по моей просьбе однотомный словарь библейских терминов «Dictionary of the Bible» - мне хотелось понимать, кто и что что значит. Нельзя представить себе (или, наоборот, можно), что творилось на аэродромовской таможне, когда при въезде эта книга была обнаружена в его чемодане. Помню, что Е. Рабинович требовал высшее начальство и проявлял ледяное спокойствие, так как его присутствие в Москве было важным именно для советской стороны.
Вообще объяснить, что в наше время было можно, а что нельзя, в чем мы были полными профанами, а в чем очень даже на неплохом уровне, – невозможно. Студентка одной моей подруги-преподавателя была потрясена тем, что в наше время можно было читать Мопассана. Мопассана можно, а Библию – нет. Но вот это наше невежество по части библейских сюжетов было почему-то замечено в верхах.
То ли из-за границы какой-то злопыхательский отклик пришел, что советские люди сюжетов на картинах не понимают, то ли что – не знаю. В общем, на правительственном уровне решено было ознакомить советский народ, начав с подрастающего поколения, с библейскими сюжетами, лишив их в соответствующем пересказе религиозного смысла и значения. Возглавить проект (его названия менялись) издания пересказов Библии для детей было поручено К.И. Чуковскому.
С одной стороны, у него был большой авторитет классика детской литературы, которым он действительно являлся, – это объективно. С другой стороны, - это мое субъективное мнение, и высказывая его, я вовсе не хочу сказать гадость про Чуковского, мною в моем детстве обожаемого (я имела счастье видеть его, так как моя мама одно время работала его секретарем), - он был человеком настолько двойственным, что именно на него надежда была, что он всё объединит, всё ловко так сложит, не показав отсутствия главного. Подумаешь, Бога нет, веры нет, евреев нет и не было, Иерусалим не упоминать, и т. д. Главное – поэтика мифа, сказочный сюжет, не русская сказка (некоторые привлеченные для пересказа авторы слишком русифицировали), а нечто такое архетипическое, бродячее.
Помимо моей мамы, к пересказу были привлечены переводчица Татьяна Максимовна Литвинова, критик и редактор детской литературы Вера Васильевна Смирнова, детский поэт Валентин Дмитриевич Берестов, писатель Геннадий Яковлевич Снегирев, художница Ноэми Моисеевна Гребнева и кибернетик, позже политолог и публицист Михаил Самуилович Агурский (Чуковский называл его "инженером"). Книга то выходила, то нет, то была отпечатана, но пущена под нож. Каждый раз причина была разная, но по сути одна и та же: как ни стараться, а никак идеологически эти сюжеты советской власти не подходили. Все-таки это не добрый доктор Айболит, которого можно было пересказать с английского писателя Дулиттла, утверждая свой уникальный литературный стиль.
В 1988 году - перестройка, но послабление шло постепенное. Не сразу ведь можно всё: наличие Бога, например, еще не установлено, - а к библейским сюжетам уже можно вернуться и о книжке "Вавилонская башня" вспомнили с энтузиазмом. Договоры с авторами (мама была еще жива) были подписаны давным-давно, их даже и не известили об издании. А для переиздания уже понадобилось мое разрешение как наследницы.
Я разрешение давать не хотела, потому что моя мама к концу жизни о своем участии в этом проекте глубоко сожалела, считала его кощунственным. Да и сам Чуковский признавался, что думает о "Башне" "с чувством тошноты", - но на это признание я не стала бы опираться: никогда нельзя знать, что этот человек думал на самом деле, и какие взаимоисключающие заверения стремился оставить после себя.
Кстати, говорят, что Александр Мень не был противником этого проекта, говоря, что "лучше так, чем совсем не так". Возможно, что такой точки зрения он придерживался вначале и изменил ее по мере ознакомления с результатами пересказов, так как цензурные идеологические и целомудренные редакционные искажения постепенно и неуклонно неузнаваемо меняли сюжеты. Не сохранилось, насколько я знаю, его письменных отзывов.
Однако ученик Александра Меня, историк и теолог Сергей Сергеевич Бычков, основываясь на словах Меня, подтверждает, что Мень прямо участвовал в работе над этой книгой, прикрываясь именем Мелика Агурского, который появлялся на переговорах. Александру Меню принадлежало авторство трех пересказов, но в окончательный состав книги под именем М. Агурского был включен только "Виноградник Нафуфея". Другие пересказы, считавшиеся пересказами Агурского, Корней Иванович, по его словам, будучи уже немощным, не успел отредактировать, и они в книгу не вошли, о чем Чуковский горько сожалел, узнав, кому они на самом деле принадлежали. Ничего не могу сказать об этой стороне истории проекта: то ли правда, то ли нет. Когда в начале 1970-х я совсем по другой линии познакомилась с Агурским, и он стал бывать у нас с мамой, в частности, активно снабжая нас самиздатом, о сборнике "Вавилонская башня"речь никогда не заходила.
Доскажу. После 1988 года вышло около десяти переизданий этой книги. Споры вокруг того, оскорбляет ли книга чувства верующих, или наоборот воспитывает в детях правильную мораль, не прекращались. В 1990 году мне позвонила Елена Цезаревна Чуковская и тоном, возражений не принимающим, велела соглашаться на переиздание сборника. Я была последней, не подписавшей договор. Получалось, что судьба издания зависит только от меня. Никогда я не чувствовала себя столь могущественной, но это длилось недолго: Елена Цезаревна четко сформулировала, что не мне иметь какое-либо свое мнение по поводу нужности или вредности этой книги. Так как у меня своего мнения действительно не было, я и подписала.
Добавить комментарий