Большая загадка – как еврей смог стать одним из самых (если не самым) ярких и талантливых живописцев, изображавших русскую природу, но этот факт безоговорочно признавался многими специалистами и ценителями изобразительного искусства.
Один из наиболее знаменитых пейзажистов России Исаак (Ицик-Лейба) Левитан родился 18 [30] августа 1860 г. в старинном литовском городке Кейданы (Кедайняй) в обедневшей еврейской семье. Его отец Эльяш (Эльяшив-Лейб) Абрамович Левитан происходил из раввинской семьи, учился в ешиве в Вильне; занимаясь самообразованием, самостоятельно овладел французским и немецким языками. В Ковно он преподавал эти языки, а затем работал переводчиком во время постройки железнодорожного моста, которую вела французская компания. Подробных сведений о матери Басе Гиршевне нет. В семье, кроме Исаака, росли старший брат Авель-Лейб (позже – Адольф) и сестры Тауба и Михле.
В начале семидесятых годов XIX в. семья Левитанов перебралась в Москву. В 1872 г. Адольф поступил в Московское училище живописи, ваяния и зодчества. Осенью 1873 г. в это училище был принят и тринадцатилетний Исаак. Его учителями были художники Василий Перов, Алексей Саврасов и Василий Поленов.
В 1875 г. умерла мать Левитанов и серьёзно заболел отец. Вынужденный из-за болезни оставить работу на железной дороге, Эльяш Абрамович не мог содержать четверых детей репетиторством. Материальное положение семьи было тяжёлым, поэтому училище время от времени оказывало братьям материальную помощь, а в 1876 г. освободило их от оплаты обучения «ввиду крайней бедности» и как «оказавших большие успехи в искусстве».
Много лет спустя Исаак Левитан вспоминал: «Не надо очень розово представлять себе перспективу изучения живописи. Сколько горя, усилий, трудов и разочарований, пока выбился на дорогу».
Когда отец умер от тифа, для Исаака, его брата и сестёр наступило время ужасающей нужды. Исаак учился тогда в четвёртом «натурном» классе у Василия Перова. Друг Перова, Алексей Саврасов, обратил внимание на талантливого юношу и взял его к себе в пейзажный класс.
Саврасов оказал огромное влияние на творчество молодого художника, и его требование «Пишите, изучайте, но главное – чувствуйте!» – стало навсегда девизом творчества Исаака Левитана.
Именно под влиянием Алексея Саврасова уже в конце 1870-х годов появились первые «пейзажи настроения», на которых молодой художник не столько изображал природу, сколько показывал зрителю своё отношение к ней и выражал свои чувства к пейзажу.
В училище Исаак подружился с Константином Коровиным и Михаилом Нестеровым.
«Левитану давалось всё легко, тем не менее, работал он упорно, с большой выдержкой, – вспоминал впоследствии известный живописец Нестеров. – Красивый мальчик-еврей… тогда уже слыл в школе талантом… Про него ходило много рассказов, – с одной стороны, о его даровании, а с другой – о его великой нужде. Говорили, что он не имеет иногда и ночлега».
В рассказе «Исаак Левитан». Повесть о художнике» Константин Паустовский писал:
«Саврасов пил водку из рюмки, серой от старости. Ученик Саврасова Левитан, тощий мальчик в заплатанном клетчатом пиджаке и серых коротких брюках, сидел за столом и слушал Саврасова.
– Нету у России своего выразителя, – говорил Саврасов. – Стыдимся мы ещё родины, как я с малолетства стыдился своей бабки-побирушки. Тихая была старушенция, всё моргала красными глазками, а когда померла, оставила мне икону Сергия Радонежского. Сказала мне напоследок: «Вот, внучек, учись так-то писать, чтобы плакала вся душа от небесной и земной красоты». А на иконе были изображены травы и цветы – самые наши простые цветы, что растут по заброшенным дорогам, и озеро, заросшее осинником. Вот какая оказалась хитрая бабка!
Работает же во Франции, – сказал он, поперхнувшись,– замечательный мастер Коро. Смог же он найти прелесть в туманах и серых небесах, в пустынных водах. И какую прелесть! А мы... Слепые мы, что ли, глаз у нас не радуется свету.
Левитан понял, что пора уходить. Хотелось есть, но полупьяный Саврасов в пылу разговора забыл напоить ученика чаем. Левитан вышел.
Перемешивая снег с водой, шли около подвод и бранились ломовые извозчики. На бульварах хлопья снега цеплялись за голые сучья деревьев. Из трактиров, как из прачечных, било в лицо паром.
Левитан нашел в кармане тридцать копеек – подарок товарищей по Училищу живописи и ваяния, изредка собиравших ему на бедность, и вошёл в трактир. Машина звенела колокольцами и играла «На старой Калужской дороге». Мятый половой, пробегая мимо стойки, оскалился и громко сказал хозяину: «Еврейчику порцию колбасы с ситным».
Левитан – нищий и голодный мальчик, сидел сгорбившись за столом в московском трактире и вспоминал картины Коро. Замызганные люди шумели вокруг… Мокрый снег налипал на чёрные стекла, и нехотя перезванивали колокола. Левитан сидел долго – спешить ему было некуда. Ночевал он в холодных классах училища на Мясницкой, прятался там от сторожа, прозванного «Нечистая сила».
Единственный родной человек – сестра, жившая по чужим людям, изредка кормила его и штопала старый пиджак. Зачем отец приехал из местечка в Москву, почему в Москве и он, и мать так скоро умерли, оставив Левитана с сестрой на улице, – мальчик не понимал. Жить в Москве было трудно, одиноко, особенно ему, еврею.
– Еврейчику ещё порцию ситного, – сказал хозяину половой, – видать, ихний бог его плохо кормит.
Левитан низко наклонил голову. Ему хотелось плакать и спать. От теплоты сильно болели ноги. А ночь всё лепила и лепила на окна пласты водянистого мартовского снега».
В 1877 г. две работы Левитана, экспонировавшиеся на выставке, были отмечены прессой.
Когда годы учения в Училище живописи и ваяния окончились, Левитан написал последнюю, дипломную работу – облачный день, поле, копны сжатого хлеба.
«Саврасов мельком взглянул на картину, – продолжал К. Паустовский, – и написал мелом на изнанке: «Большая серебряная медаль».
Преподаватели училища побаивались Саврасова. Вечно пьяный, задиристый, он вел себя с учениками, как с равными, а напившись, ниспровергал всё, кричал о бесталанности большинства признанных художников и требовал на холстах воздуха, простора.
…Неприязнь к Саврасову преподаватели переносили на его любимого ученика – Левитана. Кроме того, талантливый еврейский мальчик сам раздражал иных преподавателей. Еврей, по их мнению, не должен был касаться русского пейзажа, – это было делом коренных русских художников. Картина была признана недостойной медали. Левитан не получил звания художника, ему дали диплом учителя чистописания».
С этим жалким документом вместо диплома художника вышел в 1885 г. в жизнь один из тончайших художников своего времени, будущий друг Чехова, тогда ещё робкий певец русской природы.
Молодой художник получил 220 рублей «для возможности продолжить занятия».
Ещё в 1879 г., после покушения Александра Соловьёва (отнюдь не бывшего евреем) на царя Александра II, вышел царский указ, запрещающий евреям жить в «исконно русской столице». Восемнадцатилетнего Исаака выслали из Москвы, и он на ближайшие пару лет вместе с братом, сестрой и зятем обосновался на небольшой даче в подмосковной Салтыковке.
Там гимназисты и девушки играли в крокет, дурачились и ссорились, доигрывая партию. Ему тоже хотелось хохотать и дурачиться, петь до полночи, носиться на гигантских шагах.
Но Левитан был беден, почти нищ. Клетчатый пиджак протерся вконец. Юноша вырос из него, руки, измазанные масляной краской, торчали из рукавов. Всё лето Исаак ходил босиком. Куда было в таком наряде появляться перед веселыми дачниками!
И он скрывался – брал лодку, заплывал на ней в тростники на дачном пруду и писал этюды, – в лодке ему никто не мешал.
На ученическую выставку 1880 г. Левитан представил картину «Осенний день. Сокольники». Это полотно для своей галереи приобрёл Павел Третьяков.
В 1884 г. Исаака Левитана приняли в «Товарищество передвижных художественных выставок». Павел Третьяков следил за творчеством молодого таланта и потом не раз приобретал картины молодого художника.
Левитан продолжал сохранять своё видение природы и отображал его в картинах, иначе он просто не мог. Снова отрывок из рассказа К. Паустовского:
«Хозяйке за комнату приходилось платить не деньгами, а этюдами. Тяжелый стыд охватывал Левитана, когда хозяйка надевала пенсне и рассматривала «картинки», чтобы выбрать самую ходкую. Поразительнее всего было то, что ворчание хозяйки совпадало со статьями газетных критиков. – Мосье Левитан, – говорила хозяйка, – почему вы не нарисуете на этом лугу породистую корову, а здесь под липой не посадите парочку влюбленных? Это было бы приятно для глаза.
Критики писали примерно то же. Они требовали, чтобы Левитан оживил пейзаж стадами гусей, лошадьми, фигурами пастухов и женщин. Критики требовали гусей, Левитан же думал о великолепном солнце, которое рано или поздно должно было затопить Россию на его полотнах и придать каждой берёзе весомость и блеск драгоценного металла».
В апреле 1885 г. Левитан поселился в глухой деревне Максимовке. По соседству, в «поэтичном Бабкине», как называл это место сам Левитан, в имении Киселёвых гостили Чеховы. Там Исаак познакомился и подружился с молодым Антоном Чеховым.
Познакомились и коротко сошлись не две знаменитости (а знаменитыми оба станут, по сегодняшним меркам, рано), а двое юношей, приехавших из провинции – интеллигентных, красивых, стройных, чрезвычайно привлекательных для противоположного пола и, вероятно, ещё не подозревающих о своей гениальной одарённости.
Их дружба и соперничество продолжались всю жизнь, а сестра великого писателя Мария стала первой большой любовью Левитана.
Несмотря на собственную влюбчивость и ответный горячий женский интерес, Левитан никогда не был официально женат. Единственной женщиной, которой он однажды сгоряча и, кажется, внезапно не только для неё, но и для себя самого сделал предложение, оказалась Мария Павловна. Ничего из этого не вышло. Однако, вопреки обычному для подобных ситуаций сценарию, они на всю жизнь остались близкими друзьями.
Через много лет она писала: «Левитан любил природу как-то особенно. Это была даже и не любовь, а какая-то влюбленность... Верил ли он в себя? Конечно, да, хотя это и не мешало ему вечно сомневаться, вечно мучиться, вечно быть недовольным собой… Он знал, что идёт верным путем, верил в этот путь, но в то же время ему вечно казалось, что он не передаёт и доли всего найденного, всего, что жило в его душе».
Чеховы были неистощимы на весёлые затеи, обожали дурачиться, хохотать и сочинять уморительные небылицы и мизансцены (из многих потом рождались юмористические рассказы Антоши Чехонте). Друг другу в этой компании давались смешные прозвища, которые могли «прирасти» к человеку надолго. Левитан, например, ко всем обращался не иначе как «крокодил» («Вы такой талантливый крокодил, а пишете пустяки!» – адресовалось Антону Чехову). Товарищи в отместку за «крокодилов» звали Левитана «Левиафан».
Страсть к дурачествам у Левитана парадоксально сочеталась с приступами то и дело одолевавшей его тяжелой меланхолии, а у Чехова (что не менее парадоксально) – с рациональностью и здоровой практичностью. Ранимый Левитан выдыхался быстрее, неожиданно замыкался в себе, ему начинало казаться, что над ним насмешничают всерьёз. Он стремился уединиться, чтобы спокойно поработать, и не всегда участвовал в общих дурачествах.
Михаил Чехов вспоминал: «Женщины находили его прекрасным, он знал это и сильно перед ними кокетничал. Левитан был неотразим для женщин, и сам он был влюбчив необыкновенно. Его увлечения протекали бурно, у всех на виду, с разными глупостями, до выстрелов включительно».
К зиме у Левитана обострилась болезнь сердца, и художник, получивший гонорар за декорации в Московской частной русской опере, отправился в 1886 г. на лечение в Крым. Оттуда он писал Чехову:
«Дорогой Антон Павлович, чёрт возьми, как хорошо здесь! Вчера вечером я взобрался на скалу и с вершины взглянул на море – и, знаете ли что, заплакал, вот где вечная красота и вот где человек чувствует своё полнейшее ничтожество».
Из этой поездки художник привез более 50 пейзажей.
Впоследствии Михаил Нестеров вспоминал: «Крымские картины Левитана были раскуплены в первые же дни на Периодической выставке Московского общества любителей художеств».
В 1886 г. А. П. Чехов познакомил Левитана с семейством Кувшинниковых. Глава этого семейства был врачом, а его супруга Софья слыла в Москве светской львицей. Она держала салон, в котором бывали известные актёры, писатели, художники и музыканты.
Исаак Левитан начал давать ей уроки живописи. Михаил Чехов так описывал Кувшинникову: «Это была не особенно красивая, но интересная по своим дарованиям женщина. Она прекрасно одевалась, умея из кусочков сшить себе изящный туалет, и обладала счастливым даром придать красоту и уют даже самому унылому жилищу, похожему на сарай».
Ольга Книппер-Чехова соглашалась: «В Кувшинниковой имелось много такого, что могло нравиться и увлекать. Красотой она не выделялась, но была безусловно интересна – оригинальна, талантлива, поэтична и изящна. Можно вполне понять, почему увлёкся ею Левитан».
Действительно, очень скоро их отношения вышли за рамки отношений учителя и ученицы.
В 1887 г. Левитан решил поработать на берегах Волги. Впрочем, первая поездка по великой русской реке совсем не впечатлила художника, и он написал А. П. Чехову: «Чахлые кустики и, как лишаи, обрывы… Ждал я от Волги сильных художественных впечатлений, а вместо этого… серое небо, сильный ветер…». Он хотел солнца, но оно не показывалось. Моросили дожди, волжская вода помутнела. Ветер гнал по ней короткие волны.
Очень скоро художник прервал своё путешествие и вернулся в Москву. Там он несколько пересмотрел своё отношение к этой поездке (как писал Паустовский, «художник победил неврастеника») и написал несколько картин.
Одна из них, «После дождя» – это поэтичный пейзаж, передающий тишину и гармонию после летнего дождя, где спокойная Волга отражает небо с облаками, уходящими за неё, как низкий дым из пароходных труб. Баржи и лодки почернели от дождя. На заднем плане едва виднеется небольшая церковь с четырьмя куполами-«луковками». Влажный воздух насыщен неярким внутренним светом. Всё это предполагает неспешную жизнь и создаёт ощущение покоя.
В следующем году художник снова отправился на Волгу, но уже вместе с Софьей Кувшинниковой. Пара поселилась в небольшом живописном городке на берегу Волги. Это путешествие понравилось художнику намного больше, и потом он ещё дважды возвращался в этот городок. В результате этих поездок было написано несколько десятков полотен, в том числе «Вечер. Золотой плёс».
В 1889-1890 гг. Левитан совершил свою первую поездку в Европу – он отправился на Всемирную выставку в Париж. Во Франции художник планировал ближе познакомиться с творчеством импрессионистов. Потом художник побывал в Финляндии, Швейцарии и Италии. Граниты Финляндии, её черная речная вода, студенистое небо и мрачное море нагоняли тоску. «Вновь я захандрил без меры и границ, – писал Левитан Чехову из Финляндии. – Здесь нет природы».
В Швейцарии его поразили Альпы, но вид этих гор ничем не отличался для Левитана от картонных макетов, размалёванных крикливыми красками. В Италии ему понравилась только Венеция, где воздух полон серебристых оттенков, рождённых тусклыми лагунами.
Оттуда Левитан привёз пейзажи «Весна в Италии», «Берег Средиземного моря», «Близ Бордигеры. На севере Италии».
Казалось бы, виды Средиземноморья должны были разбудить в нём генетическую память иудея, но этого не произошло – он любил только русскую природу. Известный искусствовед и художественный критик А. А. Ростиславов писал: «Как бы в насмешку над национализмом именно еврейскому юноше открылась тайна самой сокровенной русской красоты».
В этот период было написана картина «Тихая обитель». Художник представил её на очередной передвижной выставке, и она стала настоящей сенсацией!
Это умиротворяющий пейзаж русской глубинки, изображающий
спокойную реку, в которой отражается и небо и зелень, и хлипкий деревянный мостик, и дальний план. Тропинка, уходящая в лес, ведёт к уютно расположившемуся в лесу монастырю с церквями и колокольней, окутанному вечерним светом.
А. П. Чехов описал пейзаж в повести «Три года»:
«На первом плане – речка, через неё бревенчатый мостик, на том берегу тропинка, исчезающая в темной траве… А вдали догорает вечерняя заря. И почему-то стало казаться, что эти самые облачка, и лес, и поле, она (героиня повести – М. Г.) видела уже давно и много раз, и захотелось ей идти, идти и идти по тропинке, и там, где была вечерняя заря, покоилось отражение чего-то неземного, вечного, океана чистой радости и ничем не омраченного блаженства».
«Тихая обитель» имела большой успех у посетителей выставки и получила высокие оценки у художественных критиков. Левитан был окончательно признан одним из ведущих российских пейзажистов
В марте 1891 г. Исаак Левитан стал членом Товарищества передвижных художественных выставок. Московский меценат Сергей Морозов, увлечённый живописью и друживший с Левитаном, предоставил художнику очень удобную мастерскую в Трёхсвятительском переулке.
В 1892 г. началось очередное выселение евреев из старой русской столицы. Левитан вместе с Софьей Кувшинниковой покинули Москву и жили то в Тверской, то во Владимирской губерниях. В этот период художник написал несколько картин.
Одна из них, должно быть, самая знаменитая из всех картина Левитана, «Над вечным покоем», – одновременно и самая нетипичная: когда от других его пейзажей у соотечественников щемит сердце, от этой – захватывает дух. Это не лирический пейзаж, которыми так славен Левитан, а скорее драма, где прошлое встречается с будущим, небо грозит земле, а время стремится к вечности.
В этой картине поэзия ненастного дня выражена с ещё большей силой, чем в «После дождя». Чем дольше смотришь на неё, тем сильнее чувство тоски и давящего одиночества. На косогоре – едва различимые и частично покосившиеся кресты забытого погоста, с трудом угадывающегося последнего пристанища, уходящего вниз, к реке; это наводит на мысли о бренности жизни. Хрупкие деревья сгибаются под сильным порывистым ветром, за ними полусгнившая бревенчатая церковь. Общее впечатление от переднего плана – забвение, заброшенность.
А в громадном сумрачном небе клубятся тяжёлые серебристо-лиловые свинцовые тучи, напитанные холодной влагой. Часть из них уже пролились на горизонте дождём, другие приближаются, гнетуще нависают, вытесняя солнечную часть неба. Даль реки, подёрнутая чешуйчатой рябью, живёт своей, исполненной грозного спокойствия жизнью, и это усиливает ощущение отчуждённости, равнодушного безразличия природы. На дальнем плане – насквозь промокшие, потемневшие от ненастья и сливающиеся с горизонтом луга и одинокий островок среди вод.
Левитан так написал об этой картине художнице Елене Корзинкиной: «За лесом серая вода и серые люди, серая жизнь, не нужно ничего… Всё донкихотство, хотя, как всякое донкихотство, оно и благородно, ну а дальше что? Вечность, грозная вечность, в которой потонули поколения и потонут еще. Какой ужас, какой страх…».
Сам автор считал, что эта картина лучше всего раскрывает его мироощущение. Известно, что художник писал её, слушая музыку. Торжественные и печальные звуки траурного марша Бетховена вдохновляли автора и заставляли его создавать мрачную и почти трагическую атмосферу. Зритель как бы слышит завывание ветра, раскаты далекого грома, ощущает пронизывающий холод, сырость.
Другая картина, «У омута», тоже нагнетает тревогу своей страшной тишиной. Омут как будто хранит память о прошлых трагедиях и ожидает новые.
Художника потрясла тёмная история этого места. В прошлом здесь утопилась крестьянка. Местный барин разлучил её с любимым, отдав его в рекруты. Девушка, понимая, что больше её ничто не защитит от домогательств барина, покончила с собой.
Исключительно тонкая душевная организация Левитана, мнительность и ранимость, «оголённые нервы», меланхолический темперамент с присущим ему обострённым интуитивным восприятием – всё это напрямую связано с его гениальной способностью разглядеть в неброской и неконтрастной русской природе такое, что до него не смог увидеть никто. «Эти бедные селенья, эта скудная природа…», – писал в середине XIX века Тютчев, один из любимых поэтов художника.
Во время второй поездки на Волгу Левитан написал много полотен. О них Чехов сказал ему: «На твоих картинах уже есть улыбка». Действительно, в «волжских» работах Левитана – «Золотом Плёсе», «Свежем ветре», «Вечернем звоне» впервые появились свет и блеск.
Долгое время считалось, что в России нет и не может быть пейзажа, достойного кисти живописца; первые стипендиаты Академии художеств ехали за пейзажем в Италию, более близкие по времени к Левитану Шишкин и Поленов – в Германию, Швейцарию, Францию.
Левитан начинал и заканчивал русским пейзажем, и он совсем не считал русскую природу ни угрюмой, ни скудной. «Северный великорусский, безропотный, нерадостный, с щемящею нотой тоски и грусти пейзаж», как характеризовал его сверстник Левитана, художник Леонид Пастернак, оказался склонному к тоске и грусти Левитану не только близок и дорог, но и – подвластен.
Левитан бывал за границей трижды, но к природе более яркой или более торжественно-величавой остался равнодушен, тяготился, скучал, писал тоскливые письма: «Воображаю, какая прелесть теперь у нас на Руси – реки разлились, оживает всё… Нет лучше страны, чем Россия! Только в России может быть настоящий пейзажист».
Даже в более колоритном по сравнению со средней полосой России Крыму художник умудрялся затосковать. Его крымские этюды мгновенно раскупили с выставки, а Левитан жаловался: «Природа здесь (в Крыму – М.Г.) только вначале поражает, а после становится скучно и очень хочется на север… Я север люблю больше, чем когда-либо…, я только теперь понял его».
К сожалению, Исаак Ильич часто бывал склонен к перепадам настроения. Он дважды неудачно стрелялся, мог зарыдать посреди разговора или убежать в разгар выставки, чтобы спрятаться от людских глаз. Уходил на несколько дней, бросив свои этюды и никого не предупредив, на охоту в лес без еды, однажды даже был объявлен в розыск как пропавший без вести, а когда вернулся, арестован на сутки, дабы «впредь не морочил полиции голову».
Он не раз переживал мучительные припадки депрессии. Дважды, словно в повторяющемся дурном сне, с отчаянием и яростью швырял к ногам возлюбленных (сначала одной, а потом второй – обе были давно и прочно замужем не за ним и какое-то время конкурировали за больное сердце Левитана) мертвую чайку, собственноручно застреленную.
В 1892 г. в истории искренней и доверительной дружбы Левитана и Чехова произошёл эпизод, надолго её омрачивший. Он был вызван тем, что в сюжете рассказа «Попрыгунья» писатель использовал некоторые моменты взаимоотношений Левитана, Софьи Кувшинниковой и её мужа-врача.
После публикации рассказа разразился скандал – в героях все без труда узнали художника и его возлюбленную, замужнюю даму. Вся московская богема обсуждала вынесенный на публику сюжет из реальной жизни, рассказ Чехова называли «пасквилем».
Писатель пытался отшучиваться: «Моя попрыгунья хорошенькая, а ведь Софья Петровна не так уж красива и молода».
Прочитав «Попрыгунью» (а он читал всё, выходившее из-под чеховского пера), Левитан был глубоко оскорблён и даже хотел вызвать Чехова на дуэль, но знакомые отговорили его от этого опрометчивого решения. Впервые за много лет знакомства он прекратил всякие контакты с Чеховым. Обида была глубока.
Летом 1894 г. Левитан вместе с Софьей Кувшинниковой вновь приехал в знакомые места и поселился у Ушаковых в имении Островно, на берегу одноимённого озера. Там разыгралась любовная драма. Невольным свидетелем этой драмы стала писательница и поэтесса Татьяна Щепкина-Куперник, приглашённая Софьей Петровной.
В соседнее имение Горка приехала из Петербурга Анна Николаевна Турчанинова с двумя дочерьми, – семья заместителя градоначальника Санкт-Петербурга И. Н. Турчанинова, владевшего этой усадьбой. У Левитана завязался роман с Анной Николаевной. Расстроенная Кувшинникова вернулась в Москву и больше никогда не встречалась с Левитаном, но всегда вспоминала о нём с теплотой и благодарностью.
Новый роман Левитана тоже не был счастливым – он осложнился тем, что старшая дочка Турчаниновой влюбилась в него без памяти, и между ней и матерью началась глухая борьба, отравившая все последние годы его жизни; запутавшись в чувствах к Анне Турчаниновой и её дочери, Левитан даже пытался покончить с собой.
Впоследствии он написал: «Почему я один? Почему женщины, бывшие в моей жизни, не принесли мне покоя и счастья? Быть может потому, что даже лучшие из них – собственницы, им нужно всё или ничего. Я так не могу. Весь я могу принадлежать только моей тихой бесприютной музе, всё остальное – суета сует... Но, понимая это, я всё же стремлюсь к невозможному, мечтаю о несбыточном...».
Вскоре разрешился его конфликт с Чеховым. Когда в январе 1895 г. Татьяна Щепкина-Куперник заехала в московскую мастерскую Левитана посмотреть этюды и с детской непосредственностью предложила ему поехать к Чехову, которого Левитан не видел три года, художник «с ужасом и счастьем» согласился. Они приехали к Чехову в Мелихово, после секунды напряжённо-вопросительной паузы друзья обнялись и продолжили общаться.
Вскоре художник снова приехал в Горку. Именно тогда за несколько сеансов он написал с дома Турчаниновых знаменитую картину «Март», в которой явственно ощущается ожидание скорого прихода весны.
Но всё же особенно разнообразна на картинах Левитана осень. «Невозможно перечислить все осенние дни, нанесённые им на полотно, – писал К. Паустовский. – Левитан оставил около ста «осенних» картин, не считая этюдов. На них были изображены знакомые с детства стога сена, почернелые от сырости; маленькие реки, кружащие в медленных водоворотах палую листву; одинокие золотые березы, ещё не оббитые ветром; небо, похожее на тонкий лед; косматые дожди над лесными порубками. Но во всех этих пейзажах, что бы они ни изображали, лучше всего передана печаль прощальных дней, сыплющихся листьев, загнивающих трав, тихого гудения пчел перед холодами и предзимнего солнца, едва заметно прогревающего землю».
А в одной из самых известных и знаковых картин Левитана «Золотая осень» печали нет – не зря его работы называли «пейзажами настроения». Эта картина, изображающая уголок среднерусской природы, – яркая, радостная и торжественная. На ней ранняя осень с пышными золотыми и красными листьями берёз и осин, контрастирующими с синевой реки и неба. Полотно создаёт ощущение не увядания, а тепла, уюта и «пиршества природы», что отличает её от традиционной меланхоличной осени.
Художник использует яркие, контрастные цвета – золотой, синий, зеленый, передающие солнечный свет и воздушность, и это создаёт динамичную композицию с рекой, лугами и дальними лесами, наполненную светом и жизнью.
Белоствольные красавицы-березы с золотисто-янтарной листвой и осины в полном золотом уборе, поля и деревенские домики вдалеке передают красоту ранней, солнечной осени. Спокойная, гладкая вода речки отражает небо и деревья. Ощущение тёплого воздуха, наполненного солнечными лучами, хотя самого солнца на картине нет.
Картина вызывает радостное и жизнеутверждающее настроение.
Не менее оптимистична картина «Берёзовая роща» – яркий, совершенно «импрессионистический» пейзаж, наполненный радостью и светом, изображающий залитую солнцем березовую рощу с игривыми тенями, свежей зеленью и мерцающими белыми стволами. Контраст света и тени создаёт ощущение летней беззаботности, покоя и гармонии.
Никто так, как Левитан, не знал и не любил бедную русскую природу. Мало того, он обладал даром заставить и других понимать и любить её. «Он был лириком, и наиболее свойственным ему настроением была тихая грусть; меланхолия составляет основной характер его творчества. Грусть просвечивает даже в самых радостных его картинах – в таких, которые изображают весну, возобновление жизни. Левитан не мог радоваться шумно и сильно, как радуются совершенно здоровые люди. Даже во время восхищения красотой жизни в глубине души у него всегда затаённая грусть…» – писал художник Николай Ге.
В 1896 г. состояние здоровья Левитана ухудшилось – снова обострилась болезнь сердца. В этот период его осмотрел А. П. Чехов (как врач) и записал в своём дневнике: «Выслушивал Левитана. Дело плохо. Сердце у него не стучит, а дует. Вместо звука «тук-тук» слышится «пф-тук».
А художник не желал отдыхать и беречь здоровье. Он продолжал много работать, участвовал в выставках.
В 1898 г. Левитану было присвоено звание «Академика пейзажной живописи», и он, несмотря на болезнь, взял на себя руководство пейзажной мастерской в его родном Московском училище живописи. Художник мечтал создать «Дом пейзажей» – большую мастерскую, в которой могли бы работать все русские пейзажисты.
Случиться этому не пришлось. Ни он, ни близкие ему люди не придавали значения его тяжёлой сердечной болезни, пока она не дала первой бурной вспышки. Левитан не лечился – он боялся идти к врачам и услышать смертный приговор. Врачи, конечно, запретили бы Левитану общаться с природой, а это для него было равносильно смерти.
Исаак Ильич тосковал ещё больше, чем в молодые годы. Всё чаще уходил в леса, – жил он в своё последнее лето около Звенигорода,– и там его находили плачущим и растерянным. Он знал, что ничто – ни врачи, ни спокойная жизнь, ни исступленно любимая им природа не могут отдалить приближавшийся конец.
Зимой 1899 г. врачи порекомендовали Левитану уехать в Ялту. В то время там жил Чехов. Старые друзья встретились постаревшими, непривычно отчуждёнными. Левитан ходил, тяжело опираясь на палку, задыхался, всем говорил о близкой смерти.
В конце декабря он попросил Марию Павловну принести ему большой кусок картона и быстро нарисовал сиреневое сумеречное небо, луну и силуэты стогов в лунном свете. Чехов, всегда ценивший живопись друга, вставил импровизированную картину в углубление над камином. Эта их встреча была последней…
В конце мая 1900 г. Левитан, вернувшийся в Москву, простудился, и 4 августа 1900 г. великого живописца не стало. Он не дожил совсем немного всего лишь до своего 40-летия. Всё лето его картины выставлялись в Русском павильоне Всемирной выставки в Париже. А в мастерской мастера осталось 40 недописанных картин и несколько сотен набросков к будущим полотнам.
Исаак Левитан был похоронен 25 июля 1900 г. на старом еврейском кладбище, по соседству с Дорогомиловским кладбищем. На похоронах были художники В. Серов, приехавший специально из-за границы, А. Васнецов, К. Коровин, ряд других художников и критиков, а также ученики, знакомые и почитатели таланта художника.
Через два года, в 1902-м, Авель Левитан установил на могиле брата памятник.
В 1941 г. прах Исаака Левитана был перенесен на Новодевичье кладбище и захоронен недалеко от его друзей Чехова и Нестерова.
«Левитан – это художник, который так ясно, таким чистым, таким пленительным голосом спел свою песню о русской природе, что противоречивых толкований его творчества мы почти не встречаем в литературе, – написал художник Б. В. Иогансон. – И трудно встретить зрителей, которые, подходя к его произведениям с открытой душой и сердцем, останутся равнодушными, не подпадут под удивительную искренность и влюбленность Левитана в русскую природу, под обаяние его редчайшей способности передавать все оттенки, все особенности характерных признаков и черт природы средней полосы России».
«Как странно всё это и страшно – как хорошо небо, а никто не смотрит. Какая тайна мира – земля и небо. Нет конца, никто никогда не поймет этой тайны, как не поймут и смерть. А искусство – в нём есть что-то небесное – музыка» – сказал в конце своей короткой, но яркой жизни Исаак Левитан.
Источники: Википедия, статьи Анны Вчерашней «Омуты и тихие обители Исаака Левитана» на сайте zen.yandex.ru, «Главное в живописи – это чувствовать!» на сайте «subscribe.ru», «Картины Исаака Левитана» на сайте «prokartiny.com», «Художник Исаак Левитан» на сайте «liveinternet.ru», рассказ К. Г. Паустовского «Исаак Левитан". Повесть о художнике», м-лы сайта «isaak-levitan.ru» и др.
Комментарии
Хороший вроде очерк
хоть и насквозь компилятивный, причем настолько, что автор, перепутав старый и новый календарные стили, ухитрился написать, что Левитан умер 4 августа, а похоронили его аж на 10 дней раньше 25 июля. Поскольку у нашего ув. редактора читать все эти писания времени абсолютно нету, то такие ляпы парят в "Чайке" почти сплошь и рядом. Впрочем пора перейти уже к содержанию этого опуса. Уже самое его первое предложение: "Большая загадка – как еврей смог стать одним из самых (если не самым) ярких и талантливых живописцев... русской природы" Заставляет задуматься, поскольку в ней содержится явное противоречие. Совершенно очевидно и это подтверждает весь этот рассказ о жизни и творчестве Левитана, что прежде чем стать этим "русским художником", он полностью перешел в русскую культуру. Прежде всего он учился у русских художников, любил только русских женщин, да и все друзья у него, похоже, были русскими. Не упоминается, получил он хотя бы в начальное еврейское образование в Хейдере? Похоже, что нет. Поэтому, наверно, нет ничего такого уж загадочного, что полностью ассимилированный Исаак Ильич (!) стал в замечательного художника, но совершенно Русского, в котором ничего Еврейского, кроме внешности и паспортных данных найти невозможно.
Иосиф и его тёзки
Есть Иосиф - тиран.
Есть Иосиф - поэт.
А репей-критикан -
то ли есть, то ли нет…
Наш пострел везде поспел
И одну и ту же свою статейку тиснуть и сюда, и в "Мастерскую" к Берковичу, и уже ведь не в первый раз. И тут пару комментов дропнуть. Как говориться: Плюй в глаза - Божья роса!
Браво, Михаил!
Бывает, иные творцы очерков о выдающихся личностях пытаются мимоходом подмигнуть читателю: мол, не забудьте и про меня, видите - каков!..
Автор же данной публикации полностью растворяется в своём герое, что свидетельствует как о его такте, так и о искренней любви к уникальному художнику.
Не помню, аплодируют ли на выставках, но как раз сейчас хочется крикнуть:
«Браво, Михаил!».
Добавить комментарий