Узнав о кончине шведского актёра Бьёрна АндрЕсена (ударение - на втором слоге), прославившегося ролью Тадзио в знаменитой экранизации Лукино Висконти рассказа Томаса Манна «Смерть в Венеции», «самого красивого мальчика мира прошлого столетия», по мнению СМИ, я решил пересмотреть культовую ленту.
Наверное, нет смысла пересказывать содержание шедевра мирового кинематографа, снятого итальянским маэстро в 1971 году по мотивам одноимённой новеллы, написанной немецким классиком ровно шестью десятилетиями ранее. И всё же напомню в двух словах. Прибывший на отдых в Венецию немолодой мюнхенский писатель Густав фон Ашенбах (кстати, вдовец, отец на описываемый период времени уже взрослой дочери) совершенно неожиданным для себя образом влюбляется в 14-летнего подростка Тадзио, члена многочисленной польской аристократической семьи. Ашенбах пытается подавить в себе вспыхнувший самый настоящий пожар чувств. Он даже прерывает отдых, спасаясь бегством, потом возвращается, сам иронически посмеивается над собой – стареющим, противоречивым, больным и… глубоко страдающим. И сердце не выдерживает, оно разрывается. От любви.
Известно, тема однополой любви была выстрадана как немецким классиком, так и итальянским неореалистом.
Над добропорядочным бюргерским семейством Маннов, как насмешка над вековечным домостроевским укладом, висели два домокловых меча: суицид и гомосексуализм. Представляю, как порой тяжко приходилось Томасу Манну, почтенному мужу очень красивой женщины Кати (в девичестве – Прингсхайм), представительницы знатной еврейской семьи, дочери профессора математики, матери шестерых детей (кстати, сын Клаус, автор знаменитого, также успешно экранизированного романа «Мефисто», покончил жизнь самоубийством), от которых утаивали её еврейское происхождение, смирять свою заложенную в генах тягу к молодым стройным блондинам, пусть это будет даже первый встречный официант…
Мне посчастливилось бывать в усадьбе Томаса Манна в литовском, когда-то восточно-прусском посёлке Нида. Скромное деревянное строение на пригорке, окнами выходящее на Куршский залив, разукрашенный разноцветными парусами яхт. Рассматривая фотографии многочисленного семейства нобелевского лауреата, и не подумаешь о страстях, бушевавших в головах его членов, причёсанных с немецкой тщательностью.
И аристократ Висконти, всю жизнь и в миру, и в творчестве безуспешно порывающий именно с аристократизмом. Дитя (и творец!) уже совершенно иного времени, а потому ничего не скрывающий. Более того, открыто заявляющий на весь мир: да, я такой, прошу любить и жаловать. Но, любя и жалуя, не забывать при этом: я – Висконти!
Напомним, отправной точкой написания новеллы стала преждевременная кончина величайшего австрийского композитора Густава Малера. И опять-таки не случайно Манн даёт своему персонажу имя недавно умершего музыканта. И не случайно весь фильм пронизывают щемящие, вытекающие одна из другой темы третьей и пятой малеровских симфоний…
И вот, пересматривая фильм (а потом, естественно, перечитав новеллу), я пришёл к выводу, что в жизни, наверное, каждого человека наступает момент, когда уже как-то не тянет к открытию новых америк, а так хочется перелистать зачитанное (заслушанное, засмотренное) до дыр в голове, любимое. Быстро и чётко осваиваешь новое. Ещё новое! И потом наступает блаженство: «Пора, мой друг, пора! покоя сердце просит…» – «О, панно Інно, панно Інно! Я – сам. Вікно. Сніги…» – «We are the world…».
И строки, и звуки потекли. И комок к горлу подступает. И слёзы по-прежнему застилают глаза, когда верный Кёстер мчится на загнанном «Карле» на помощь к другу в знаменитом ремарковском романе.
И перечитывая (пересматривая, переслушивая) любимое, всегда (или почти всегда) открываешь для себя что-то новое. Словно луч софитов в каждом разделе твоей жизни выхватывает самое главное для тебя сегодняшнего, при этом деликатно затемняется то, что было дорого ещё вчера.
Вот и на сей раз висконтиевский шедевр обнажил во мне сразу два чувства – эстетическое и, так сказать, общечеловеческое, которые я ранее не обнаруживал в себе при просмотре этого фильма.
Сначала об эстетическом открытии. Мне показалось (хотя это слово представляется здесь каким-то зыбким, но пусть уж лучше оно будет, чем что-то ортодоксальное, типа: убеждён, уверен), что не удастся сразу найти ещё одну работу в мировом кинематографе, где актёр-мужчина так играет любовь. И в этом контексте уже не столь важно, к представителю своего пола или не своего. Всегда влюблённый мужчина с экрана чуть-чуть подмигивает нам, зрителям: вот, мол, я люблю, страдаю, мучусь, но посмотрите же, бога ради, как я сам хорош (красив, обаятелен, мужественен, элегантен и далее, кто чем примечателен). Британец Дерк (именно Дерк – от Дерек, бельгийские корни!) Богард не боится быть смешным. Он так любит, что забывает о себе. Да, он делает какие-то по-детски смешные попытки омолодить себя. Но когда краска с волос и усов стекает по мраморной белизне застывшего посмертной маской лица, ты на миг забываешь, что это игра. Всего лишь игра. Пусть великого актёра у великого режиссёра. Эти кадры надо выстрадать.
И теперь – о чувстве реальном, так сказать, мирском.
Впервые я (в отличие от шведского актёра, кстати, моего ровесника, сыгравшего роль Тадзио) не ощутил ничего предосудительного в чувстве, расцветшем в больном сердце фон Ашенбаха.
«Никогда не говори: никогда!» – большими буквами высветилось на моём воображаемом табло. Сколько раз не зарекался: чтобы я? И обязательно же будет! Потому что сам ничего о себе толком не знаешь. Да и не должен знать.
Те, которым кажется, что они всё, в том числе и о себе, знают, вряд ли смогут не то что новеллу Томаса Манна или ленту Лукино Висконти осилить, но даже и эти заметки дочитать до конца.
И уж точно им не суждено умереть от любви. Тем более в Венеции.
К великому сожалению, роль Тадзио, сыгранная Бьёрном Андресеном в столь юном возрасте, убила его задолго до физической смерти… Но это уже другая история.
Комментарии
Отклик на рассказ
Хочу поблагодарить автора Юрия Гундарева за обращение и к новелле Томаса Манна и к фильму Висконти по этой новелле. Величие любви выше любых традиционных представлений, тем более, предубеждений. В одном из романов Т. Манна я встретила замечательную фразу, и долго её искала. Когда она прозвучала, то казалась очень яркой и крупной. Но в текстах многостраничных романов она стала крупицей, и затерялась. Все-таки я её нашла: "Бог не в любимом, а в любящем". И это ответ на все вопросы. Я восхищаюсь человеком, находящемся ныне в трагической осаде Киева, и остающемся интеллектуалом, погруженным в стихию искусства.
Как признавался сам актер
Роль этого "самого красивого мальчика века" - Тадзио оказалась для него обременительной тенью, но отнюдь "не убила его задолго до физической смерти", как непонятно для чего (?) очень бы хотел автор этого вроде бы очерка. Он был весьма успешным музыкантом, периодически снимался в фильмах, имел дочь и внуков, то есть жил той жизнью, которой хотел, а не той, в которую ему пытался навязать знаменитый кинорежиссёр с коммунистическими и ещё черт знает какими наклонностями, заставлявшими его выкуривать по 120 сигарет в день. И, наверно, совсем не с проста талантливый Клаус Манн, часто вспоминавший ту «клоаку блестящего разврата», о котором заодно вспомнил автор, покончил жизнь самоубийством в 42 года. За всё, как говорится, надо платить, о чем тоже неплохо было бы вспомнить нашему автору, почувствовавшему "свой новый порыв".
Добавить комментарий