День Африки - учреждён в 1963 г.
Неодолима моя привычка находить соответствующие случаю стихи... При мысли об этом континенте первым делом выплывают из памяти строки Гумилева и возникает его облик(впрочем, весьма замечательны также африканские стихи Нарбута, которому Гумилев посоветовал укрыться в Эфиопии от суда за талантливую, но богохульственную и конфискованную книгу). В сущности, мне нравятся все(вплоть до записей эфиопских песен) африканские стихотворения Гумилева, относящиеся к разным годам. Но особенно я люблю "Сахару". Тут вот какое размышление: лишь в лучших, более поздних стихах Гумилев пришел к торжеству своей поэтики. Однажды научившись решительно избавляться от по-своему красивого, но излишнего и достигнув совершенства в своей системе. "Сахара"еще принадлежит предшествующему периоду. Здесь длинное талантливое описание завершается пророческими и поистине гениальными последними четверостишиями. Автору как бы еще не хотелось прорезающейся гениальности, ему было жалко простой талантливости, трудно было с ней расстатья И всё же всё в целом читается с наслаждением, а в приближении к концовке читатель ощущает лёгкий холодок эфирных струй. Всё-таки так важно вдруг воспаряющее над описательностью вдохновение поэта. Нет, я не собираюсь отказываться от заклеймённого ныне слова "вдохновение". Это служебное слово верно передает некоторые состояния, иногда свойственные стихотворцам.
Николай ГУМИЛЕВ (1886 - 1921)
САХАРА
Все пустыни друг другу от века родны,
Но Аравия, Сирия, Гоби, —
Это лишь затиханье Cахарской волны,
В сатанинской воспрянувшей злобе.
Плещет Красное море, Персидский залив,
И глубоки снега на Памире,
Но ее океана песчаный разлив
До зеленой доходит Сибири.
Ни в прохладе лесов, ни в просторе морей —
Ты в одной лишь пустыне на свете
Не захочешь людей и не встретишь людей,
А полюбишь лишь солнце да ветер.
Солнце клонит лицо с голубой высоты,
И лицо это девственно юно,
И, как струи пролитого солнца, ровны
Золотые песчаные дюны.
Блещут скалы, темнеют над ними внизу
Древних рек каменистые ложа,
На покрытое волнами море в грозу,
Ты промолвишь, Сахара похожа.
Но вглядись: эта вечная слава песка —
Только горнего отсвет пожара,
С небесами, где легкие спят облака,
Бродят радуги, схожа Сахара.
Буйный ветер в пустыне второй властелин.
Вот он мчится порывами, точно
Средь высоких холмов и широких долин
Дорогой иноходец восточный.
И чудовищных пальм вековые стволы,
Вихри пыли взметнулись и пухнут,
Выгибаясь, качаясь, проходят средь мглы,
Тайно веришь, вовеки не рухнут.
Но мгновенье… отстанет и дрогнет одна
И осядет песчаная груда,
Это значит, в пути натолкнулась она
На ревущего в страхе верблюда.
И стоит караван, и его проводник
Всюду посохом шарит в тревоге,
Где-то около плещет знакомый родник,
Но к нему он не знает дороги.
А в оазисах слышится ржанье коня
И под пальмами веянье нарда,
Хоть редки острова в океане огня,
Точно пятна на шкуре гепарда.
И пока они бьются за пальмовый лес,
За коня иль улыбку рабыни,
Их родную Тибести, Мурзук, Гадамес
Заметают пески из пустыни.
Потому что пустынные ветры горды
И не знают преград своеволью,
Рушат стены, сады засыпают, пруды
Засыпают белеющей солью.
И, быть может, немного осталось веков,
Как на мир наш, зеленый и старый
Жадно ринутся хищные стаи песков
Из пылающей юной Сахары.
Средиземное море засыпят они,
И Париж, и Москву, и Афины,
И мы будем в небесные верить огни,
На верблюдах своих бедуины.
И когда, наконец, корабли марсиан
У земного окажутся шара,
То увидят сплошной золотой океан
И дадут ему имя: Сахара.
