Долгое время никак не мог я объяснить самому себе одну вещь…
Когда-то, еще при Советской власти, попал я в состав делегации, направляющейся в Америку. О, это было замечательное, теперь уже почти забытое время. Наконец-то зачуханные, замордованные люди получили возможность вырваться в неведомый мир. Ей Богу, было в этом что-то жюльверновское. Но в вечер накануне отлета, когда всем выдавали заграничные паспорта, мне в вожделенном документе было отказано. Я не удивился: в делегации царил дух оголтелого дарвинизма. Однако, было мне очень обидно.
Хотите – верьте, хотите – нет, но с той поры Америка начала мне сниться. Я видел вычурные, белоснежные дома, широченные улицы, какие-то странные, непонятного предназначения, но очень красивые машины. Причем, это великолепие было настолько реальным, что я внушал себе: да, ты – в Америке, это не сон, вот сейчас, из-за угла невероятного здания выйдет высокий человек в шляпе… И высокий человек выходил. Потом я просыпался. И мне делалось горько и муторно, как в тот осенний московский вечер, когда меня не пустили в Америку.
Однако, у меня, как и у Золушки, была своя добрая фея. Прошло время и я отправился на бал. Я очутился в Америке. Прямо скажу: до сих пор живут во мне те – первые – впечатления. Они ничего общего не имеют с моими снами. Они – прекрасны. Ошеломительны.
Повелось: я стал наведываться в Штаты каждый год, бывало, что и по два раза. Эти американские месяцы (они уже складываются в годы) обволакивали меня уютом и покоем. Многие мои американские друзья советовали и даже настаивали: оставайся! У тебя стопроцентные шансы. Ты же видишь, как комфортно жить здесь, у нас, что в Мериленде, что во Флориде, что в Калифорнии. Нет здесь выматывающей душу осени. Нет убийственной зимы. Весны с грязным, похабным снегом. Нет здесь торфяников, которые периодически в самую жару превращают Москву в огромную газовую камеру. Посмотри, какая вокруг незагаженная, часто первозданная природа. Как цветет сакура в начале апреля. Поезжай на Большие водопады, постой над вспененной водой, отрешись от мира. Прикинь: нет здесь российских корыстных чиновников, нет ментовского оскала, нет жлобья и бессловесного быдла. Сосед не подбросит тебе дерьмо под дверь. Язык – не проблема. Вокруг полно соотечественников. Родного телевидения – навалом. Да и о чем вообще разговор, когда все твои культурно-коммуникационные проблемы может в секунду решить самый дешевый компьютер.
Я соглашался. Я соглашался. Я соглашался.
И ничего не делал.
И всякий раз возвращался в Россию. В зыбкую и холодную ее реальность. И снова устраивался в ней, вспоминая навыки выживания. Отвыкая улыбаться встреченным людям. Стыдливо отворачиваясь от пенсионерок, роющихся в кошельках, наскребающих на буханку хлеба, пачку молока и какие-то сомнительного вида дешевые полуфабрикаты. Меня расспрашивали об Америке. Поначалу рассказывал что-то восторженное… Про Ниагару, про Большой каньон, про невообразимо широкие дороги, про сады, про мосты. Взгляд моего собеседника тускнел, становился хмурым. Иногда мне говорили: ну и катись в свою Америку! Понял: лучше отделываться общими фразами. И никак не мог понять – что меня держит в России? Да, есть проблемы сугубо семейного свойства. Но их можно решить – надо только захотеть. Ну что мне в этой стране? И пока есть возможность, пока обретаюсь в здравом уме…
Недавно все-таки дошло.
К нам прибился бездомный пес. Красивый, лохматый, необыкновенно добрый. Брать мы его не собирались – не можем забыть нашу собаку, но кормили и кормим, следим за здоровьем. Пытались куда-то пристроить – не удалось. А с приютами для собак лучше не связываться, далеко не все эти заведения существуют ради милосердия и любви к животным (иной раз – с точностью до наоборот). Наступили холода. Пес так и бегал по улице, рискуя попасть под колеса машин, под дождем (бывало, что и ледяным), под мокрым снегом. Что делать? Жалко ведь парня. Стал я его звать в дом. Он благодарно повилял хвостом и отошел в сторону. Показал ему кусок колбасы. Пес колбасу понюхал. Пошел за мной, но на полпути остановился. На морде – тоскливая решимость: дескать, дальше ни шагу. Наконец, ухватил я его за холку, потащил. Не тут-то было! Здоровый черт. Вырвался. Отбежал подальше. Наконец, удалось мне загнать его в гараж – думаю, крыша над головой, ветра нет. Пес завыл и принялся ломиться в дверь. А как только я ее открыл, бросился, сломя голову, наутек и какое-то время обходил меня стороной.
Не представлял пес другой жизни. Улицу, грязную дорогу, снующие по ней автомобили, подачки, редкую, недолгую ласку, настороженность прохожих, непогоду, ночлег в сугробах он воспринимал как единственную данность. Это мое наблюдение, конечно, не оригинально. Вспомните «Верного пса Руслана» Владимова – может быть, самую страшную книгу о Гулаге. Руслан ведь тоже не представлял себя без колючей проволоки, без перекличек, без зеков, без вертухаев, без вечной своей озлобленности.
Вот я и сообразил: ничем я в сущности не отличаюсь от приблудного пса. Не пригоден я для другой жизни, кроме как той, которой жил и живу в России. Конечно, я – в отличие от дворняги – знал, что есть другая реальность, более того – я стремился в нее, и еще более того – я ее увидел, ощутил, я даже проникся ею. Я – простите за сентиментальность – полюбил ее. Смотрю иногда американские фильмы, вижу знакомые мне города, ландшафты, антураж придорожных ресторанов, вывески, россыпи ночных огней в самолетных иллюминаторах. Улыбаюсь…
Но ничего не могу с собой поделать. Знаю: все равно, чертыхаясь, кляня белый свет, судьбу, себя самого, вернусь в нашу хмарь. Что меня держит в ней? Любовь к родному пепелищу, любовь к отеческим гробам? Но эти чувства осквернены и властями, и многими людьми, которые меня окружали, и самой историей России, на которую пришлась моя жизнь. Воспоминания? Но вспоминать я могу в любом другом месте. Да и любить пушкинские «отеческие гробы» тоже. Не иначе сидит во мне какой-то инстинкт, над которым разум мой не властен. Вбили мне его в душу чуть ли не в роддоме. Или я что-то сам для себя придумал, а теперь не отдаю в этом отчета (голова, как известно, предмет темный). Или страшусь любых перемен, как и всякий житель наших пространств. А может, не был я в Америке, приснилась она мне, а я, подчиняясь навязчивой идее, принял сны за действительность. Да нет… Просто каждому свое. Мне досталась Россия…
Пойду покормлю пса.
