В декабре исполнилось 25 лет как приказал долго жить Советский Союз. Выдрессированная пропагандистская свора дружно принялась клеймить позором всех, кто посмел поднять руку на империю. Как мантра, повторялось высочайшее высказывание: «Развал СССР – самая большая геополитическая катастрофа двадцатого века». Вообще-то ушедшее столетие оглушило человечество двумя мировыми войнами. А Россия пережила, наверно, самую страшную в мировой истории гражданскую войну. Но это, если послушать наших крикунов, не беда. К тому же Совок не развалился, а распался, как сшитый из кусков разных тел псевдоорганизм, которому не помогала уже никакая гальванизация. И если бы не это событие, если бы СССР дожил до наших дней, то где бы сейчас обретался скромный подполковник КГБ. Не иначе – на пенсии. И не удалось бы ему осуществить свою пубертатную мечту: покататься на танке, полетать на военном самолете и поплавать на подводной лодке. Но я не об этом…
Советский Союз де факто развалился ровно на два года раньше. А именно – 24 декабря 1989 года у меня на глазах и на глазах, как говорится, изумленной публики. Дело было так…
Шел второй съезд народных депутатов. Я получил аккредитацию. Но на третий день съезда умер Сахаров… Мне стало не до депутатов, не до их ругани. Писал совсем о другом. Съезд тем временем подошел к концу – 24 декабря его должны были закрыть. И я отправился на вечернее, последнее, его заседание. В вестибюле кремлевского дворца встретил генерального прокурора Сухарева, которого знал немало лет. Генеральный сказал, что будет докладывать съезду о деле следователей Гдляна и Иванова. Я был знаком и с ними… Господи! Как же тогда бурлила страна. Какие страсти тогда бушевали. Но кто сейчас об этом помнит? Прокурор нервничал напрасно: выступать ему в тот вечер не пришлось. Гроза, которая готова была разразиться над головами строптивых борцов с коррупцией, рассосалась. Потому как уже зазвенели в хмуром декабрьском небе серебряные фанфары. Уже летела по коридорам кремлевского дворца муза истории Клио, касаясь своими развевающимися одеждами малость осоловевших депутатов.
Я угнездился на самом верхнем ярусе – ниже прессу не пускали. Было скучно – съезд возился с какими-то текущими вопросами. Я ждал выхода Сухарева, но вместо него Лукьянов (помните такого?) предоставил слово члену политбюро Александру Николаевичу Яковлеву. Яковлев, которого нынешние вурдалаки записали в американские шпионы, вышел, чуть хромая, на трибуну. Его доклад назывался «О политической и правовой оценке советско-германского договора о ненападении от 1939 года». Серебряные фанфары добрались до самой пронзительной ноты.
Вот тогда-то все узнали о знаменитом своей гнусностью пакте Молотова-Риббентропа. О том, что Сталин вступил в сговор с Гитлером. Что они «дружески» поделили Европу. Что СССР досталась Прибалтика, западные Украина и Белоруссия, а заодно и Бессарабия. Сталин при попустительстве Гитлера отхватил бы и Финляндию, но из этого, как известно, ни черта не вышло. Я вспомнил Стивенсона: весь из себя пушистый доктор Джекил за несколько минут превратился в страшного громилу Хайда. Из миролюбивой, несущей всем угнетенным народам свет и тепло, из пекущейся о всечеловеческом благе страны, которой СССР представал со страниц учебников истории, он за полчаса сделался чудовищем. Той самой империей зла, как назвал его Рейган.
В зале стояла тишина… Я и не знал, что тишина может быть такой – осязаемой, плотной. Ее можно было потрогать рукой. Ею можно было задохнуться. Она давила на плечи. Выдавливала из груди воздух. Раскрасневшаяся Клио бесшумно металась меж рядов и заглядывала в лица депутатов. Честное слово: я видел, как они отводили глаза, не выдерживая пристального взгляда истории – простите за высокий штиль. Но каким еще «штилем» прикажете описывать происходившее? А еще я видел как бы стершийся президиум, ставший похожим на топорную декорацию в провинциальном театре.
Яковлев дочитал доклад до конца. Время застыло. Застыли многие сотни людей в зале. Это была та самая пауза, без которой любящая эффекты муза обойтись не смогла… Но тут встали со своих мест делегаты прибалтийских республик. Встав, они начали аплодировать. Вслед за ними, в другой стороне зала, принялась аплодировать межрегиональная группа – Ельцин, Собчак, Афанасьев… Откликнулся разрозненными аплодисментами и наш журналистский ярус. Прочие делегаты не знали, что делать. Но вот поднялся какой-то человек и надтреснуто заорал: «Клевета! Как вы смеете»… Дальнейший его ор был неразборчив. Дворец заполнило шушуканье, оно легко растворило в себе аплодисменты.
Поднялся Лукьянов. Да с верхнего яруса было видно, что ему тоже было не по себе. Назвал доклад Яковлева виртуозным – видно, долго подбирал нужное в его понимании слово. И ведь точно: не к чему было придраться. Никаких домыслов, никаких неясностей, никаких разночтений, ни одной логической червоточины. Четкий юридический анализ на основе убийственных доказательств.
И я понял… Не умом, а каким-то десятым чувством: Советскому Союзу уже не быть. Эпоха закончилась. Здесь. Сейчас. На моих глазах… Первыми, думал я, конечно, уйдут прибалты. И они ушли первыми. Потуги остановить их танками, мордоворотами-спецназовцами, обещаниями и посулами, вымученными референдумами и прочими свирепыми глупостями только ускорили процесс. И двух лет не прошло, как де факто превратилось в де юре.
В середине девяностых я сидел в кабинете Александра Николаевича – он тогда еще не отошел от политической деятельности. Конечно, я вспомнил тот декабрьский вечер. Яковлев сказал: «СССР был уже несостоятелен. И преувеличивать воздействие моего доклада не стоит. Но, как известно, снежинка может сломать спину верблюду». «Ничего себе – снежинка. Вы бы видели, с какими лицами расходились тогда депутаты». «Я сделал то, что считал должным. А должным я считал сказать правду. Хотя, признаюсь, боялся, что сорвется голос. К тому же правда нужна далеко не всем. Мы привыкли жить в призрачной стране и заменять реальность мифами. Правда и стремящегося к ней человека способна обжечь».
Много воды утекло с того вечера. Увы, страна, в которой мы живем, продолжает быть призрачной. Мифов стало больше, они сделались куда бессовестнее. Штатные историки, политики, прирученные писатели и режиссеры, кто исподволь, а кто и впрямую, корежат общественное сознание образом Советского Союза, в котором люди жили, как у Христа за пазухой. На котором держалась вся планета. Который разрушили коварные враги и предатели. Народ отнюдь не безмолвствует. Народ верит. Старики тоскуют по молодости. И по Сталину, правление которого в большинстве своем не застали. Молодежь думает, что это было время справедливых, крутых героев, вроде Жеглова. Молодежь убеждена, что тогда, как и сегодня, можно было в любое время суток сгонять в супермаркет, а советские граждане каждый год ездили отдыхать в Турцию.
Потому у нас и страна такая – прежняя.
