Мои американские знакомые, побывав в столице бывшей своей родины, пришли в восторг: «Как же все-таки похорошела Москва! Любо-дорого глядеть»… Впрочем, пели дифирамбы Третьему, с позволения сказать, Риму и окружающие меня соотечественники. До поры я относился к этой восторженности равнодушно: нравится – ну и хорошо. Восхваление Москвы – вообще давняя наша традиция: начал Пушкин, а в советское время пошло-поехало – тут тебе и «Утро красит нежным цветом», и «Дорогая моя столица», и тысячи других экзерсисов на эту тему.
Я к нынешней Москве не присматривался. Бываю в ней наездами, по делам, любоваться некогда, да и путешествую по городу в метро: нырнул – вынырнул. Но вот как-то вышел я из-под земли в самом центре – на Охотном ряду. И не надо было мне никуда спешить. Вот так – неторопливо – и отправился я по тысячу раз исхоженному маршруту: Театральная площадь, Кузнецкий мост, Петровка, Столешников… И с ужасом понял: нет Москвы. Я шел по чужому, странному, настороженному городу. То есть, как и раньше, видел я Большой и Малый театры, видел ЦУМ… Но в них таился какой-то подвох… Они были ненастоящими! Они были декорациями! Они – простите за неуклюжесть фразы – изображали себя прежних.
Мне всегда казалось, что театры как-то по-особенному пахнут: гримом, старыми занавесами и задниками, особой, древней, скопившейся в углах сцены пылью, нагретым софитами воздухом, дорогими дамскими духами. Сейчас же от них тянуло какой-то подслащенной химией – как в помытом и вычищенном такси. В ЦУМе не было ни одного покупателя. Сквозь витрины я увидел просторные, сверкающие залы, в которых лениво переговаривались похожие на одну и ту же куклу продавщицы. Это смахивало на сюрреалистический фильм – не хватало только, чтобы куклообразные работницы прилавка предлагали товар друг другу.
Отреставрированные старые московские дома на Кузнецком мосту посветлели, обрели новые, шикарные окна, их первые этажи превратились в сплошной ряд магазинов, бутиков, кафе, каких-то офисов. Их витрины переливались всеми цветами радуги. Но за витринами опять-таки можно было разглядеть неясные очертания скучающих продавщиц. В начале Петровки возвели большую вполне европейского вида гостиницу. Около ее стоял швейцар, вид которого вроде бы соответствовал европейскому статусу. Однако в серых глазах привратника я увидел тень, отброшенную недалеким зданием на Лубянке, – как и у всех его коллег, что дежурили у ресторанных и гостиничных дверей в советское время. Отель этот нависал над улицей. И я инстинктивно обошел его по кривой.
Москву и здесь заменили декорации, которые натужно силились изобразить торговые улицы Вены или Брюсселя. Мимо и около них бродили немногочисленные, молчаливые люди – то ли туристы, то ли наши провинциалы. Раньше-то здесь было не протолкнуться, раньше-то здесь никто по сторонам не смотрел. Здесь во всех его противоречиях и вполне реально, зимой и летом, в любую погоду царил тот самый, реальный, осязаемый дух Москвы, который мы дружно кляли за его суетливость, но который подпитывал нас энергией, без которого мы себя не представляли. Многие дома в Москве казались мне людьми, многие были мне знакомы и небезразличны. Некоторым был знаком и небезразличен я. Они ждали меня. Радовались мне. Могли прогнать в шею. А сейчас на Петровке, на Кузнецком мосту лезла мне в душу пустота. Москва не верила слезам. Этот новый город не верил ничему, никому, ни в кого.
Ностальгия – куда от нее денешься. Но никуда не денешься и от насущного: город должен развиваться. Конечно, надо сносить прогнившее, уродливое, неудобное, чем-то жертвовать, иной раз идти наперекор общественному мнению. Надо строить. И, если уж на то пошло, менять облик города… Облик, но не душу! Да еще в угоду возомнивших себя хозяевами Москвы мэрам…
Приснопамятного Лужкова было модно ругать за выпущенных на свободу церетелевских монстров. Да и черт с ними – столица бы их как-нибудь переварила. Несопоставимо трагичнее то, что он принялся кроить Москву в соответствии с тезисом некоего Ивана Ивановича из «Бани» Маяковского: «Сделайте нам красиво». Москва подверглась тотальному насилию. Ее утыкали ублюдочными сооружениями, которые не отягощенному каким-либо вкусом мэру, а вместе с ним и своре разношерстных, послушных чиновников представлялись шедеврами архитектуры – куда там собору святого Петра или оперному театру в Сиднее. Этот урбанистический китч подмял под себя чуть ли не целые кварталы старинных московских домов. Даже возведенный при Лужкове храм Христа Спасителя представляется мне инородным: вроде бы монументален и красив, а глянешь ненароком – пробивается в нем что-то, прости Господи, конфетно-зефирное. Новодел не заменил взорванный оригинал. Тот был храмом. А этот помпезной игрушкой.
Нынешний мэр – Собянин – с видимым удовольствием включился в процесс уничтожения московской души. В этом можно усмотреть нечто мистическое, знаковое: родился-то градоначальник в Ханты-Мансийском автономном округе, в поселке Когалым – в переводе с языка манси «Гиблое место». А такого рода «параллели» в истории иной раз много чего предопределяют. И не надо петь осанну столичному чиновничеству за новые дороги и развязки, станции метро и необходимые городу сооружения. При тех деньжищах, которые плыли в Москву, можно было бы сотворить настоящее урбанистическое чудо. Сотворили нечто подобное себе – тупое, корыстное, фальшивое (сколько денег оприходовали в карманы государевы люди лучше не рассуждать – все равно ошибешься в меньшую сторону). Так что будущим поколениям москвичей придется жить не в Москве… Неужто в «гиблом месте»?
Я все-таки добрел до Столешникова переулка. В тайной надежде, что никуда не делась та самая заветная, известная всему городу кондитерская, где продавали самые (я до сих пор в этом уверен) вкусные пирожные на свете. Увы… Я даже не понял, что появилось вместо нее – то ли обувной магазин, то ли винная лавка, то ли еще что…
Огляделся. Сквозь золотые, розовые, голубые переливы кое-где пробивалась изнанка лужковско-собянинской Москвы. Стену выглядевшего шикарным офиса пересекала трещина. Ее пытались замазать, но усилия неизвестных мастеров привели к тому, что она сделалась безнадежной и превратила шик в откровенное непотребство. От стены магазина отлетела часть облицовки. На тротуаре в нескольких местах сильно покорежило плитку, кое-где она вспучилась, перегородив путь. Говорят, что ее на Петровке и Неглинной перекладывают каждые два года. И что этот ремонт сопровождается исчезновением большей части отпущенных на него денег.
Нет-нет, скорее под землю, в метро, на вокзал, на электричку… Уехать из чужого города. Из пустоты уехать. И, глядя на безрадостный пейзаж за пыльными окнами, вспоминать о многочисленных, уже погибших московских уголках, где было мне хорошо, где кружило мне голову, где горе, боль, разочарование не ожесточали меня. Да и меня ли одного…
