13 ноября в программе «Наблюдатель» два московских режиссера Сергей Женовач и Михаил Левитин в компании с актером и режиссером Вениамином Смеховым за столом у Феклы Толстой говорили об Эрдмане. Вроде бы никаких юбилейных дат - Николай Эрдман родился 3 (16) ноября 1900 года и умер 10 августа 1970, то есть исполнилось 117 лет со дня его рождения, но, по-видимому, разговор назрел. И имя Эрдмана как замечательного российского драматурга, и его главная пьеса «Самоубийца» должны наконец вписаться в российский и общемировой драматургический ландшафт.
Видела и писала о постановке «Самоубийцы» Вениамином Смеховым в Российском Академическом Молодежном театре в 2006 году, посмотрела сейчас в «Наблюдателе» выразительнейшие куски из спектакля, осуществленного Сергеем Женовачом в Студии театрального искусства в 2015-м.
До них пьесу два раза пытался поставить Валентин Плучек в театре САТИРЫ, первый раз – в 1982-м. Спектакль был запрещен. Плучек не отступил, ученик Мейерхольда, он еще со времени работы в ГосТиме положил глаз на эту пьесу. Уже после Перестройки, в 1986-м, пьеса была возобновлена. Посмотрите, она есть на интернете. В ней потрясающе, на мой взгляд, играет Роман Ткачук.
Вот, пожалуй, и все. Это все крупные российские постановки гениальной, по общему признанию, пьесы.
Почему так негусто?
Пьеса написана Николаем Эрдманом в 1928 году. В том самом, когда студента Дмитрия Лихачева арестовали и сослали на Соловки за шутливый доклад, прочитанный в Космической академии. Время начиналось такое, когда за вполне безобидные вещи грозили лагерь, тюрьма или расстрел.
Николай Эрдманerdman.jpg
И вот в это время молодой, подающий надежды драматург, уже заявивший о себе пьесой «Мандат», пишет произведение, чье название не может не насторожить Репертком, - «Самоубийца».
Это кто же самоубийца? Советский гражданин? По какому праву? В советской стране самоубийц быть не должно. Обратим внимание: пьеса написана между двумя прогремевшими на всю страну самоубийствами - Есенина (1925) и Маяковского (1930).
Но случавшиеся время от времени самоубийства не должны были привлекать к себя внимания, ведь даже аресты в Советской стране совершались по ночам, были делом тихим и тайным. О них родственники и соседи уводимого шептались по углам, вслух обсуждать, кого и за что увели, было запрещено.
В свое время меня потрясло, что исполненная в 1937 году в Ленинграде Пятая симфония Шостаковича, трагическая и даже траурная, вызвала поголовный плач в зале. Люди, лишенные возможности вслух поделиться своим горем, оплакивали своих погибших и сосланных в лагеря, сидя в зале Филармонии, один на один с великой музыкой.
Мейерхольд и Станиславский, чуткие к появлению гениальных пьес, ухватились за «Самоубийцу».
В 1931 году ее начали репетировать во МХАТе, но остановились, встретив сопротивление театрального начальства. В 1932 году в театре имени Мейерхольда (ГосТим) спектакль был запрещен после генеральной репетиции (что напомнило мне недавнюю отмену "Нуреева" в БОЛЬШОМ режиссера Серебренникова - тоже после генеральной).
Всеволод МейерхольдVsevolod_Meyerhold.jpg
Скажу так: и автор, пьесу написавший, и режиссеры, за нее взявшиеся, были САМОУБИЙЦАМИ.
Автор написал, а режиссеры хотели поставить пьесу, отразившую страшную, мертвую пору советской жизни, пору начинавшейся СТАЛИНЩИНЫ. Им этого сделать не дали. Драматург прошел через лагерь, жизнь в провинции, за 101-м километром; вернувшись в Москву, больше пьес не писал. А режиссеры...
Станиславский сумел уйти из жизни сам в 1938-м. А Мейерхольд-таки принял мученический венец: обвиненный в шпионаже на иностранные разведки и в контрреволюционной деятельности, после Лубянки и страшных пыток, он был расстрелян в 1940-м и его прах лежит в общей могиле на Донском кладбище.
В те времена, как и ныне, театр и его деятели были у начальства под подозрением. Единственная разница, что режиссера сажали, а потом убивали прямо и честно по политическим мотивам, не камуфлируя их мотивами финансовыми.
Другое дело, что для неугодных в политическом отношении режиссеров находилась фантастическая формулировка, скажем, агент трех или пяти иностранных разведок...
Сейчас, если власть недовольна вызывающими высказываниями и свободным проявлением таланта режиссера, она обвинит его в каком-нибудь «преступном сговоре» с целью обокрасть родной театр и родное государство, прямых политических обвинений будет избегать – иначе заграница не поймет...
Если мы начнем сегодня рассматривать пьесу «Самоубийца», обнаружим в ней несколько смысловых пластов. Первый слой – политическая сатира, памфлет, острое социальное высказывание. Герой пьесы Семен Семенович Подсекальников (обратим внимание: все персонажи пьесы называются по имени отчеству - как жильцы коммунальной квартиры) – обычный совслужащий, к тому же безработный. По статусу – полный ноль, «клоп» - как назовет подобный типаж Маяковский, «тунеядец» как будут его называть в хрущевское время.
Подсекальников не помышляет о самоубийстве, его приводят к этой мысли окружающие. Семен Семенович одержим идеей устроиться на работу, начать получать жалованье... Правда, его мечты о достатке не простираются дальше смехотворных желаний нанять полотеров, купить статую, «кушать» гоголь-моголь.
СтаниславскийStanislavskiy.jpg
В конце пьесы его желанье, желанье маленького человека - советского обывателя, ограничивается одной просьбой к «революции»: « (дай) только тихую жизнь и приличное жалованье». Все. Больше ничего не просит, ну разве что такое: «Разрешите нам говорить, что нам трудно жить. Товарищи, я прошу вас от имени миллиона людей: дайте нам право на шепот».
Право на шепот. Это, я вам скажу, штрих. Похоже, что сегодня Россия еще не доведена до такого состояния. Люди еще, случается, громко возмущаются, негодуют. Еще не все оппозиционные органы закрыты.
Деятели театра еще не все посажены, и кое-кто из непосаженных отваживается поднять голос в пользу сидящих коллег. А время Эрдмана, то бишь 1928 год, как я уже сказала, - время полного молчания. Все зачищено. "Другого" мнения не существует. Подать голос отваживаются только Сумасшедшие, Самоубийцы.
Семен Подсекальников просит права даже не на голос – на шепот.
Но это в конце, когда он после всех перипетий решает все же не «самоубиваться».
Но был, был момент, когда Подсекальников, с отчаянием человека, которому все равно не жить, высказывается на чистоту. Что же он говорит? А вот послушайте:
«В первый раз за всю жизнь никого не боюсь. Все равно умирать... Я сейчас, дорогие товарищи, в Кремль позвоню. ... Позвоню... и кого-нибудь там... изругаю по-матерному».
Ну, не извечная ли это мечта всех советских и российских людей? Позвонить в Кремль и изругать по-матерному. Что ж, и звонит, причем, вы, конечно, догадываетесь, с кем разговаривает (пусть не по правде, в своих мечтах).
Если не поняли, вот подсказка: «Все молчат, когда колосс разговаривает с колоссом». И дальше, когда не соединяют: «Ну, тогда передайте ему от меня, что я Маркса прочел, и мне Маркс не понравился.... И потом передайте ему еще, что я их посылаю».
По-моему, Сталин и за меньшее мог приговорить к расстрелу, а здесь такое... Ну прямо бунт. Примерно такой, как у Пушкина, когда бедный свихнувшийся Евгений грозит статуе Петра Первого: «Ужо тебе!». Оба говорят примерно одно и то же: «Я тебе покажу! Ты еще у меня увидишь...». Совершенно расстрельный текст, особенно, если учесть, что у Эрдмана он обращен к ЖИВОМУ ПРАВИТЕЛЮ, не находите?
Роман Ткачук в спектакле "Самоубийца"samoubiyka.jpg
Но пьеса Эрдмана имеет еще несколько слоев. Нельзя не сказать, что она необыкновенно смешная, репризная. Поставленная в театре Сатиры, она шла на сплошном смехе зрительного зала. В современных постановках акцент сделан на другом, там такого смеха нет.
Эрдман недаром всю жизнь считался мастером репризы, юморески, басни, интермедии. Вместе с Массом он был автором сценария комедии «Веселые ребята», но из титров к картине их имена были изъяты – в 1933-м их увели прямо со съемок.
В дуэте с Юрием Любимовым Эрдман был автором реприз и ведущим в ансамбле НКВД, куда его направил, сняв с поезда, сам нарком внутренних дел Лаврентий Берия.
Впоследствии Юрий Любимов привлек Николая Робертовича к работе в театре на Таганке.
Смехов рассказывает, какие великолепные интермедии Эрдман придумал к «Пугачеву». Только сейчас вспомнила, что читала их на интернете, действительно великолепные... Это я к тому, что репризных реплик в «Самоубийце» - пропасть.
Вот примеры:
К жизни суд никого присудить не может. К смерти может, а к жизни нет.
Стреляйтесь себе на здоровье!
В настоящее время, гражданин Подсекальников, то, что может подумать живой, может высказать только мертвый.
Я боюсь, вы еще не совсем понимаете, почему вы стреляетесь. Разрешите, я вам объясню.
Вот какую устроили жизнь. Правда есть, а бумаги (имеется в виду листок писчей бумаги, - И. Ч.) нету.
- Провожаем Семена Семеновича в мир, откуда не возвращаются. – За границу, наверно?
Вы сегодня стреляетесь. Разрешите выпить за ваше здоровье.
- Будет прекрасно, если наше правительство протянет руки. – Я считаю, что будет еще прекраснее, если наше правительство протянет ноги.
Но есть в пьесе «Самоубийца» еще один слой, возможно, самый дорогой для автора. Этот слой важен и для современных постановщиков. Пьеса Эрдмана может быть прочитана как гоголевская поэма, где на поверхности смех, а внизу, в подтексте, - незримые миру слезы.
Эрдмана связывает с Гоголем очень многое. Не хочу превращать свою колонку в литературоведческую статью, а то указала бы на массу вещей, роднящих «Самоубийцу», с «Ревизором» и «Мертвыми душами». Конечно, в первую очередь, это язык.
Язык у персонажей странный, чем-то напоминающий – с одной стороны, косноязычие приказчиков Александра Островского, с другой – советский новояз героев Зощенко.
«Если я человек без жалованья, то меня уже можно на всякий манер регулировать?». Это Подсекальников обращается к жене, Марии Лукьяновне. Слово «регулировать» здесь явно не на месте, взято из языка газетных передовиц.
А вот еще: «Дарвин нам доказал на языке сухих цифр, что человек есть клетка». Очень смешное высказывание. Ничего подобного Дарвин не доказывал, да и словосочетание «на языке сухих цифр» тоже взято из газет.
И одновременно есть в речи персонажей Эрдмана какая-то необъяснимая музыка, есть ритм и даже красота: «Катафалк ваш утонет в цветах, и прекрасные лошади в белых попонах повезут вас на кладбище...».
Писатель, выведенный в пьесе, на мой взгляд, в чем-то выступает как alter ego автора. Он против «музыкантской жизни» писателей, которые сидят в государстве за отдельным столом и все время играют туш. Ему же принадлежит поэтичное «воспоминание» о России, кончающееся по-гоголевски: «И вот тройка не тройка уже, а Русь, и несется она, вдохновленная Богом. Русь, куда же несешься ты? Дай ответ». Увы, та Русь, которая живет в пьесе Эрдмана, несется явно куда-то не туда...
Поразительно, какие глубины автор обнаруживает в своем «маленьком» герое. Гамлет. Ни больше, ни меньше. Послушайте, о чем он задумался, когда решил покончить с собой:
«Завтра ровно в двенадцать часов. Если ровно в двенадцать часов, что же будет со мной половина первого? Даже пять минут первого? Что? Кто же может ответить на этот вопрос ? Кто?
Согласитесь – тематика монолога «Быть или не быть?»
Или такой разговор с незнакомым молодым человеком, оказавшимся глухонемым (пропускаю много текста, додумайте сами): «Секунда, тик-так... пиф-паф... И вот все, что касается тика и пифа, я понимаю, а вот все, что касается така и пафа – совершенно не понимаю.
Есть загробная жизнь или нет? Я вас спрашиваю (трясет его). Есть или нет? Отвечайте мне. Отвечайте».
По-моему, гениальная сцена. Герой взывает к глухонемому, который не может ответить, так же, как не может ответить на наши вопрошания сам Создатель.
Глубоко и драматично сыграл Роман Ткачук в постановке Плучека душевные терзания своего героя, который на «пиру» в ресторане «Красный Бомонд», устроенном для него нэпманами, теми, кто хочет «распиарить» его самоубийство, то и дело спрашивает, «который сейчас час?». Он поглощен одной мыслью: скоро, сейчас – и хорошо видно, что не может герой Ткачука ни есть, ни наслаждаться пребыванием в ресторане, ибо думает о близящейся роковой минуте...
Нашла сейчас в интернете, что артист умер спустя несколько часов после своей тяжело болевшей жены. А ведь похоже на самоубийство...
Мне показалось, что вся «нэпманская линия», кстати, прекрасно обыгранная в спектакле Плучека, в сегодняшнем театре воспринимается как «уступка времени». Эрдман должен был бросить кость советской власти в виде этих «недобитков», которые «больше ждать не в силах». Эта фраза некоего представителя «интеллигенции» очень напомнила мне шварцевского «Дракона», где обыватели с любопытством наблюдают за сражением рыцаря Ланцелота с Драконом.
Они тоже «ждать не в силах», но предпочитают, чтобы с чудовищем сразился кто-то другой, а они будут перебрасываться комментариями по поводу боя (как в сегодняшних соцсетях).
Вижу, что я замахнулась не по своим возможностям. В одной колонке не рассказать об этой замечательной пьесе, о которой большая часть читателей знает только понаслышке.
Помню, как в Бостон приехал русский театр из какого-то американского города. Привезли «Самоубийцу» Эрдмана. Конечно, мы пошли, ожидали многого. И... были разочарованы. Ничего не запомнилось от того спектакля, только, что актрисы ползали по полу и фикус разбился. Не было ни смешно, ни грустно. Было скучно. Значит, можно поставить и так. Даже гениальную пьесу.
А почему "самоубийца" не наложил на себя руки и вместо него покончил с собой молодой начинающий жизнь человек, - об этом подумайте сами, когда прочитаете пьесу.
Передача «Наблюдатель» 13 ноября 2017 года
Студия театрального искусства под руководством Сергея Женовача. Спектакль "Самоубийца", 2015 (отрывок)
