Кромка розовая облаков неподвижных
В расплавленном золоте заходяшего солнца.
Одинокая черная птица купается в нем,
И неслышно трепещут юные листья кроны.
Этой картины достаточно для созерцания
И для стопы ноги нашедшего мир
Со всем, что вокруг и над головою.
Упреки утратили силу, доводы – основательность.
Тебе доставшаяся экзистенция не хуже и не лучше всякой другой;
Ты выпил воды не больше любого сверстника
И пропустил через легкие примерно столько же воздуха.
Порадуйся, впрочем, что это был воздух улицы,
А не гнилого подвала с прокуренными палачами.
И даже бывали дни на берегу ластящегося океана,
И слышались удары мяча и звонкий смех играющей.
Твою спину холил чистеший горячий песок,
А глаза, смежив веки, следили за белым парусом безмятежным.
И теперь прими дар всплывающего воспоминания
И насладись счастьем писания этой длинной почти нескончаемой последней строчки.
Готова бросить клич: где вы, друзья? Может, кто-то отзовется. Только вряд ли. Нет уже ни Юрия Лотмана (1922–1993), ни Стеллы Абрамович (1927–1996), ни Валентина Непомнящего (1934–2020) … Какое-то мелкое сейчас время, не для пушкинистов. Мне возразят: А 1937 год, когда с размахом отмечали 100-летие смерти Александра Сергеевича Пушкина, был временем не мелким? Страшным, да, но не мелким, если судить по количеству знаменитых пушкинистов, тогда живших и принявших участие в издании Академического собрания сочинений Пушкина (1937–1959).