Поэзия и магия 

Опубликовано: 7 декабря 2018 г.
Рубрики:

 Мы фатально недооцениваем проницающую и преображающую силу поэтического мировидения и поэтического слова, недооцениваем в том числе и сопричастность поэтической интуиции «мгновенному» мистическому постижению сути вещей и незримых «сущностей» окружающего мира.

 Поэзия и мистика, поэзия и магия мысли находятся в неразрывном единстве между собой, если они - подлинные.

 Это давно уже достаточно очевидно, хотя и до сих пор распространено обывательское представление, что художественное творчество, включая, естественно, и поэзию, - только некая словесная игра, разновидность увлекательного фокусничества, которое развлекает, услаждает душу и, может быть, порой приобщает к прекрасному, но - не более того.

 В лучшем случае видят в поэзии эдакое эстетически притягательное проповедничество и завуалированное нравственное и общее духовное «наставничество», как бы «настоянное» на музыке стиха, ритме, рифме, яркой образности и прочих внешних атрибутах поэзии.

 Между тем, все это - чистейшие и простейшие благоглупости на фоне уже устоявшихся современных, в том числе и вполне научных, знаний и представлений о мире и месте в нем поэзии и творчества.

 Так, еще в относительно недавнем историческом прошлом фатально недооценивалась «вещность», материальность сознания и мысли, включая, естественно, и поэтическую мысль, а точнее - поэтическую интуицию и мысль, которые всегда слиты в подлинной поэзии воедино. 

 Таково наследие давнего противопоставления материализма и идеализма, материи и сознания. 

 Между тем, давно уже стало ясно, что мысль и сознание в целом - только одна из форм все той же материи, материи и энергии, из которой состоит весь мир, вся наша Вселенная. Иного в окружающем нас мире просто нет. Это доказывает со всей однозначностью даже современная физика, в частности, квантовая физика. 

 Поэтическое сознание, состоящее из сплава интуиции и мысли, есть в известном смысле поток энергии и одновременно ее сгусток, как бы впитывающий в себя и зеркально отображающий «суть вещей».  

 Потому поэтическое сознание и, соответственно, поэтическое творчество, если оно подлинно, непременно обладает, помимо прочих уникальных свойств, в известном смысле и проницающей силой рентгеновских лучей и способно отображать незримые «сущности» окружающей жизни с редчайшей, завораживающей, поистине магической ясностью и полнотой.

 В этом во многом и состоит искусство поэзии - искусство созидать из слов чарующие «рентгеновские снимки» мира, то исполненные красоты и приобщающие к светлым стихиям жизни, то приводящие в страх и трепет и обнажающие «темное дно» земного существования. 

 В торжественном провозглашении этого особого проницающего свойства поэтического мировидения, собственно, и состоит философский смысл знаменитого тютчевского стихотворения «День и ночь», в котором ночь - это вдруг открывающаяся перед поэтическим взором бездна, вдруг обнажающееся перед ним «темное дно» бытия:

 

 «И бездна нам обнажена

 С своими страхами и мглами

 И нет преград меж ей и нами -

 Вот отчего нам ночь страшна!» 

 

 В действительности настоящий поэт в процессе созидания, творчества реально «работает» и со светлыми, и с темными «сущностями», стихиями и энергиями мира, не только различает и отображает их, но и «пользуется» ими, как бы намагничивает ими свое поэтическое слово, в котором эти «духи мира», эти мировые стихии и энергии воплощаются достаточно осязаемо и «вещно», в сущности, также как в магическом заговоре или заклинании. 

 Действие поэтического слова - гипнотическое и магическое. 

 Поэтическое слово - это не просто зримое воплощение красоты, это - сгусток энергии, способной и созидать, и разрушать, а само поэтическое творчество - это таинство.

 Почему же тогда поэзия многих и многих оставляет равнодушными и чарующе (или хотя бы ощутимо) действует далеко не на всех? Ответ прост: по той же самой причине, по которой и любое таинство (в частности, церковное) не действует на непосвященных, не верующих, равнодушных, не воспринимающих его всерьез. 

 Для того, чтобы поэтическое таинство подействовало, нужна вовлеченность в магию поэтического слова, способность и желание «читать» отраженные в этом слове магическое символы и таинственные знаки мира, его созвучий и диссонансов, его скрытых соответствий и его изломов, которым глубоко сопричастны жизнь и сознание человека.

 Опять вспомним Тютчева: «Поэт всесилен как стихия, // Не властен лишь в себе самом…» 

 Однако, не преувеличиваем ли мы, утверждая генетическую родственность процесса поэтического творчества и акта, таинства творения в магии? 

 Обратимся в тому, что утверждали те, кто в магию действительно верил, воспринимал ее более чем серьезно и проповедовал ее как путь созидания счастья. Вот, что писал, например, в известной книге «Магия в теории и на практике» (1929 год) провозвестник современной европейской магии, Алистер Кроули: «Поэт, влюбленный или художник, охваченный творческим неистовством, выходит на пределы самого себя, то же самое должно случиться и с Магом.» То есть творящий поэт или художник, по убеждению Кроули, погружается в некое состояние «неистовства», в котором творится и Магия, которое необходимо и Магу .

 Собственно, это необычное и таинственное с виду состояние, в котором человек, будь он маг или поэт, «выходит за пределы самого себя» - типическое, если можно так выразиться, зазеркалье эйфории или транса, когда обыденное сознание естественным образом гаснет и на смену ему приходит сознание трансцедентное, открывающее мир как живое и чудесное единство «всего и вся» на уровне бесконечных превращений «одного в другое», бесконечных метаморфоз движения, энергии и материи. 

 Это и есть по сути дела то самое действительно необыденное состояние творчества, при котором магическим способом постигаются и преобразуются сущностные связи и созвучия явлений жизни.

 Большая поэзия (по крайней мере в России) и начиналась со стремления поэта быть выше обыденности и выше самого себя, приобщиться к высшему знанию и творчеству. Вспомним Ломоносова:

 

 «Я дело стану петь, несведомое прежним!

 Ходить превыше звезд влечет меня охота

 И облаком нестись, презрев земную низкость.»

 

 Конечно, Ломоносов утверждал свое поэтическое «я» еще достаточно наивно, но истинные цели поэтического творчества обозначил в целом точно. 

 Лучше же всех о мечте и жажде поэта слиться с трансцедентным и вечным, приобщиться к Космосу бытия сказал, конечно же, истинный провидец в русской поэзии, Федор Тютчев:

 

 «Душа хотела б быть звездой,

 Но не тогда, как с неба полуночи

 Сии светила, как живые очи,

 Глядят на сонный мир земной, -

 

 Но днем, когда, сокрытые как дымом

 Палящих солнечных лучей,

 Они, как божества, горят светлей

 В эфире чистом и незримом.» 

 

 Естественно, можно вполне резонно заметить, что все подобное, провозглашаемое поэтами порой столь громогласно и столь вдохновенно, - или вообще только риторика, или лишь красочное иносказание о том, «кем мне так хотелось быть, но, увы, не довелось стать».

 Почти каждый человек мечтает быть больше, чем он есть, а, уж, поэт - особенно. 

 Вл. Соловьев полагал, что в стремлении стать «больше, чем ты есть» заложено зерно будущего Богочеловечества. Вряд ли. В этом стремлении чаще всего проявляется просто «вирус» гордыни, самомнения и неоправданных амбиций - раздуться эдаким «неимоверным шаром» и тем самым показать миру и окружающим, «кто есть кто».

 Тем не менее, мы не верим, что Блок, например, просто играл, гордился собой или фантазировал, когда исповедальным тоном писал о поэтическом творчестве в стихотворении «Художник»:

 

 «Длятся часы, мировое несущие.

 Ширятся звуки, движенье и свет.

 Прошлое страстно глядится в грядущее.

 Нет настоящего. Жалкого - нет.

 

 И, наконец, у предела зачатия

 Новой души, неизведанных сил, - 

 Душу сражает, как громом, проклятие:

 Творческий разум осилил - убил»

 

 Погружение в трансцедентное, приобщение к трансцедентному, попытка отобразить его в слове, впитывание и впитывание в стихи потаенных энергий мира, Вселенной , насыщающих собой поэтическую образность и символику - это и есть поэтическое творчество в высоком значении этого понятия. 

 Просим не путать его с «рифмотворчеством», которое тоже может нравиться людям и даже вызывать порой бурные аплодисменты, но к поэзии как таинству и как магии, оперирующей живым словом, не имеет отношения. 

 Так, особенно любили предаваться такому римфотворчеству и упоенно «разговаривать стихами» официальные советские поэты. Это тогдашней властью особо приветствовалось. 

 Считалось, что настоящий советский поэт должен непременно быть понятным для народа и потому ему следует красиво и убедительно «говорить в рифму» - кого-то (то есть кого надо) страстно ругать, кого-то, наоборот, восторженно хвалить, воспевать, что-то (то есть, что надо) патетически провозглашать, а иногда и просто болтать и болтать о цветах в поле и птицах в небе, чтобы советскому читателю стало от этой неугомонной болтовни в рифму приятно…

 Таким всегда был, в частности, Евгений Евтушенко - типический пример советского поэта-трубадура, для которого самое важное - как можно сильнее и эффектнее «дуть в трубу»  

 Но к действительно серьезной Поэзии с большой буквы все это, увы, не имеет отношения. 

 Поэт в своих стихах, так или иначе, всегда колдует. 

 Он как маг, как ведун «заговаривает» своим словом, приобщаясь к потаенным энергиям Вселенной и черпая из них энергию своего стиха, своего поэтического слова буквально «пригоршнями». Мы убеждены в этом.

 Красота поэтического слова, его чисто эстетические достоинства - отнюдь не самое главное. 

 Много важнее - энергетика поэтического слова, его способность очаровывать и зачаровывать, овладевать сознанием воспринимающего его «субъекта» (читателя и слушателя) и властвовать в этом сознании хотя бы какое-то время, то время, которое способен длится гипноз поэтического слова.

 А гипноз этот, это колдовство поэтического слова, бывает, длится и годами, десятилетиями даже, если говорить о поэтах особо замечательных, выдающихся. 

 Поэзия имеет чудесные свойства (можно назвать их и магическими свойствами) хранить живую душу человека и зеркально отображать ее в поэтическом Слове. 

Это само по себе - достойная цель творчества и давняя, целительная и удивительная магия. Вот как в славных строках Георгия Иванова:

 

 «Край земли. Полоска дыма 

 Тянет в небо, не спеша

 Одинока, нелюдима

 Вьется ласточкой душа.» 

 

 

Комментарии

Двойственное чувство оставило у меня это эссе С. Носова. С одной стороны – изложено очень профессионально, фундаментально-правильно и даёт возможность читателю сделать вывод, что поэзия есть нечто неуловимое, мистически воздействующее на воспринимающих её. А на не воспринимающих – не воздействующее. То есть если нет в душе определённых струн, то и зазвучать, заколебаться в резонанс нечему. Хорошо, ёмко сказал автор об «энергетике поэтического слова, его способности очаровывать и зачаровывать». Сразу вспомнились строки из написанного мною много лет:
…На сердце, чувства, лишь потом на разум
поэт влияет силой слов своих…
…Так пусть звучит для нас неповторимый
поэзии таинственный язык...
Но сам автор совершенно справедливо заметил: «Это давно уже достаточно очевидно». Сразу же возникает естественный вопрос – а коль так, то нужно ли было так подробно (и, на мой взгляд, излишне для популярного журнала академично) доказывать эту неоспоримую истину? Необходимо ли для этого так напряжённо вчитываться в такие сложные построения: «поэтическое сознание, состоящее из сплава интуиции и мысли, есть в известном смысле поток энергии и одновременно её сгусток…, оно подлинно, непременно обладает, помимо прочих уникальных свойств, в известном смысле и проницающей силой рентгеновских лучей и способно отображать незримые сущности…, погружение в трансцедентное, приобщение к трансцедентному, попытка отобразить его в слове, впитывание и впитывание в стихи потаенных энергий мира, Вселенной, насыщающих собой поэтическую образность и символику – это и есть поэтическое творчество». Трудно представить, что читателям «Чайки» были совершенно необходимы подобные громоздкие пассажи автора эссе, чтобы наконец постичь «давно достаточно очевидную» сущность поэзии.
И, наконец, последнее. Меня всегда настораживают высказывания в непререкаемой форме: «Евгений Евтушенко – типический пример советского поэта-трубадура, для которого самое важное – как можно сильнее и эффектнее «дуть в трубу». Но к действительно серьезной Поэзии с большой буквы всё это, увы, не имеет отношения» (выделено мной – М.Г.).
Конечно, у каждого есть полное право иметь собственное мнение и (желательно бы корректно, но это уже вопрос этики) его отстаивать. Однако полагаю, что такое безапелляционное утверждение автора разделяют далеко не все любители поэзии. В частности, мне это не представляется бесспорным. Приведу первые всплывшие в памяти строки из лирики Евтушенко (скорее всего, не самые лучшие, нежные и трепетные):
Любимая, и это мы с тобой,
измученные, будто бы недугом,
такою долголетнею борьбой
не с кем-то третьим лишним, а друг с другом?
Ты смотришь на меня, как неживая,
но я прошу, колени преклоня,
уже любимой и не называя:
"Мой старый друг, не покидай меня..."
Или другое:
Моя тайна смотрит
Добрыми глазами.
На ресницах тайны
Чистый первый снег.
Мне могут сказать: «Это – не высокая поэзия». Не стану спорить – у каждого свои критерии. Однако по-моему (кстати, автору неплохо бы хоть изредка употреблять эти слова) это, мягко говоря, не совсем соответствует категории «как можно сильнее и эффектнее «дуть в трубу». Но это моё суждение, которое не следует принимать как неоспоримый факт – возможны разные мнения, и это само по себе замечательно. Понимая это, мы всегда рискуем, отдавая написанное нами на суд читателя; это относится и к моему комментарию.