Нам нужна Европа на несколько лет, а потом мы должны повернуться к ней задом

Опубликовано: 1 июля 2014 г.
Рубрики:

Так будто бы говорил император Петр Первый графу Остерману

В Нижнем Новгороде этим летом будет открыт памятник Петру Первому. Очередной. Из многих и многих в России.

Споры о роли Петра Первого в истории нашей страны не утихают в течение трех веков. Актуальны они и ныне, на фоне обострившихся отношений с Западом, в связи с обществеными обсуждениями основ культурной политики, с несостоявшейся доктриной Министерства культуры «Россия не Европа».

А ведь то, что мы привычно думаем и говорим о Петре Первом, — факт коллективного заблуждения. В особо тяжких размерах. В масштабах огромной страны. Сначала России, потом Советского Союза, теперь снова России.

Правление Петра длилось 36 лет. Деяния его грандиозны. Регулярная армия, выход к морю, 200 фабрик и заводов в стране, где обрабатывающей промышленности практически не было, образование для дворянской и недворянской молодежи, морская академия, навигацкая и медицинская школы, артиллерийское и инженерное училище, латинские и математические школы, начальные школы в губернских городах, гарнизонные школы для солдатских детей. Бюджет государства вырос в три раза.

«Но осязательные признаки этого обогащения обнаружились не в подъеме общего уровня народного благосостояния, а в ведомостях казенного дохода, — писал историк Ключевский. — Трудовое поколение, которому достался Петр, работало не на себя, а на государство, и после усиленной и улучшенной работы ушло едва ли не беднее своих отцов».

Вопреки утверждению князя Трубецкого (о нем — ниже) среди сподвижников Петра были и вполне достойные люди. Один из них — Иван Тихонович Посошков, первый русский экономист. В книге «О скудости и богатстве», обращаясь к Петру, он писал, что нетрудно наполнить государственную казну, но «великое и многотрудное дело народ весь обогатить». И далее: не то богатство, когда «синклит Царского Величества в златотканных одеждах ходит; но то самое царственное богатство, ежели бы весь народ по мерностям своим богат был». И еще: «Украшением одежд не мы богатимся, но те государства богатятся, из коих те украшения привозят к нам». Иван Тихонович уже тогда (1724 год) призывал вывозить из страны не сырье, а готовые изделия, сделанные из этого сырья. Для этого надо строить заводы за счет казны и потом передавать их в частные руки.

Почему же при Петре народ не стал богатым, и вообше — не устроилась во благо русская жизнь? Допустим, нельзя все сделать за краткое время правления одного человека. Однако и потом, на фундаменте, воздвигнутом Петром, все так же шатались стены, как бы их ни выстраивали.

Оценки деяний Петра устоялись в двух вариантах. Одни говорят, что он свернул страну с исконного русского пути в порочную Европу и тем погубил. Другие — что недовернул, не довел нас до Европы, не вытравил до конца расейское, нутряное и отсталое.

Однако и те, и другие сходятся на одном ключевом слове — Европа. Мол, повернул в Европу. Или — недовернул до Европы. Вот это и вызывает у меня недоумение. А точнее — оторопь. На мой взгляд, мы имеем случай массового исторического самогипноза. На самом деле ни к какой Европе нас Петр не повернул, а совсем наоборот — в Азию он нас завернул, в Азию! А точнее — в азиатчину.

Под азиатчиной я понимаю прежде всего подавляющий приоритет государства над обществом, а отсюда — всевластие бюрократии и даже благоговение перед ней, свойственное многим жителям стран некогда советской Центральной Азии.

Тянуть Русь в Европу не было никакой необходимости. Русь, русские — были и есть европейская нация.

Хотите пример от противного? Государства под названием «Киевская Русь» в природе не было, это научный термин, введенный российскими историками в XIX веке — для удобства обозначения. То государство называлось Киевским каганатом или Русским каганатом. А князья Владимир Святой, Ярослав Мудрый звались каганами. В «Слове о законе и благодати», одном из самых ранних произведений древнерусской литературы, XI век, митрополит Илларион писал: «И похвала кагану нашему Владимиру, которым мы крещены были». У русских князей Средневековья половецкой крови было не меньше, чем славянской. Наверно, больше трети дворянских родов — оттуда, тюркско-ордынского корня. При таком тесном контакте, да еще как минимум 250-летней зависимости от Золотой Орды, должно быть ощутимое во всех сторонах жизни наследие, отпечаток. А что мы имеем? Ну ничего степного не прижилось в российском быту, в бытотипе. Даже чай с молоком не прижился. Русские потому и стали суперэтносом, что вбирали в себя, перемалывали все тюркско-ордынско-степное, а также балтийское, угро-финское, и все вместе они составляли русскую европейскую нацию и шли путем европейской цивилизации. Без всяких особых усилий — естественным образом. Безусловно, сказался выбор веры — христианской, православной. Но наверняка здесь было и нечто глубинное, исконное, запрограммированное от природы. Как нынче говорят, национальный менталитет.

И никакого такого особого пути у Руси не было. А был обычный путь европейской страны, пусть и не очень простой путь.

Что считать европейскостью? Насильственное бритье бород? Питье кофия? Передовую технику и манеры? Все это мы перенимали и перенимаем с петровских времен — и все равно отстаем. Потому что Европа — это прежде всего система общественного, политического устройства.

(Иван Тихонович Посошков писал Петру, что есть два вида богатства: вещественное и невещественное, под которым он подразумевал законность, право, грамотное управление страной, и призывал об этом заботиться, печься: «Паче же вещественного богатства надлежит всем нам обще пещися о невещественном богатстве, то есть, о истинной правде».)

История Европы — это история борьбы монархов с феодалами и вольными городами. Полную победу в ней не одержал никто. Но в процессе укреплялась и центральная власть, и в то же время у власти отвоевывались и законодательно закреплялись имущественные и гражданские права сословий, всего населения. Как в советско-марксистские времена говорили, закон единства и борьбы противоположностей. Диалектика, однако.

А церковь была третейским судьей — как высшая, духовная сила. Так и пришли европейские страны к нынешним конституционным монархиям и парламентским республикам.

Той же дорогой шла и Россия. И у нас со временем боярская оппозиция и Боярская дума стали бы парламентским, общегражданским институтом. Если бы ей не переломили хребет. Начал первый русский царь Иван Грозный, а завершил первый российский император Петр Первый. Оба они, борясь с боярством, использовали вечный конфликт отцов и детей.

Молодость всегда отрицает опыт старших, хочет по-своему. Равновесие здесь устанавливает сама жизнь. Но когда власть вооружает и натравливает младших на старших, получается не прогрессивная молодежь, а опричники и хунвэйбины. Задумаемся: а что это значило — публично остричь бороду достойному старому человеку, боярину? Тогда представьте, что вас, мужчину, показательно насилуют на сцене, «опускают» — вот что это значило, потому что борода в те времена считалась символом мужского боярского достоинства. Потому-то историк князь Трубецкой считал петровских соратников подонками и проходимцами: «Достойные русские люди не могли примкнуть к Петру...»

Петр довершил разгром боярства, начатый Иваном Грозным. Динамическое, диалектическое равновесие в обществе было разрушено. Началась эпоха азиатского абсолютизма. Потому что Иван и Петр в зародыше уничтожали и уничтожили семена общегражданских институтов. А Петр устранил и церковь как центр духовной власти, влияющий на власть светскую. Третейского судью, который стоит и над царями, и над людишками. Он упразднил патриаршество, ввел Священный Синод, полностью подчиненный самодержцу. То есть поставил церковь на службу власти. Что еще разрушительней для общественного сознания.

Результат известен.

Не случайно для Сталина образцами государственных деятелей в русской истории были именно Иван Грозный и Петр Первый. Не случайно сталинская и послесталинская пропаганда насаждала их исторический культ в нашем сознании. И это было легко. Например, взгляд на ту эпоху сформировавали у советских людей роман Алексея Толстого «Петр Первый» и талантливейшие фильмы «Иван Грозный» и «Петр Первый». Грудь вздымалась и глаза горели — вот как надо, отречемся от старого и замшелого мира, вперед по пути прогресса, в Европу!

Вот так в нас вбивали и вбили, что европейский путь — это когда вся страна зажата в едином кулаке. При помощи Всеобщей Бюрократической Системы, основателем которой был Петр Первый и которая живет до сего дня даже в деталях, в той же Табели о рангах, воссозданной ныне российским чиновничьим аппаратом. А как писал опять же Маркс, собственностью чиновников является само государство.

Повсеместно унижая и отрицая все русское, превознося и насаждая все западное (но отнюдь не в общественно-политическом устройстве!), Петр Первый породил в русских людях жесточайший комплекс неполноценности. Который разрывает сердца и души до сих пор. С одной стороны, вроде бы Европа, но, с другой стороны, сами-то мы не уверены, что мы Европа. Отсюда всевозможные терзания и оглядки. Метания и страдания души. Чаадаев убеждал, как прекрасно и благотворно для народа, общества и государства европейское католичество по сравнению с нашим православием. Тургенев, долго живший и умерший во Франции, писал, что русский человек ведет себя за границей так, будто там каждый имеет право дать ему в морду. Отсюда и взрывы, крайности русского человека — от самоуничижения до высокомерия, от добродушия до агрессии и угроз разнести к чертовой матери весь европейский дом саблями или ракетами.

Комплекс неполноценности — страшная разрушительная сила.

Именно со времен Петра Первого русский человек стал стыдиться самого себя, своей истории, отрекаться от своего прошлого. Именно с того времени и возникла оте­чественная история средневековой Руси, написанная по канве, приложенной западноевропейскими историками. Еще академик Бартольд отмечал: «Русские ученые следуют большею частью по стопам европейских и большей же частью принимают взгляды, установившиеся на Западе».

Очевидно и ходом времени показано и доказано, что фундамент петровского государства, несмотря на его сталинскую колоссальность, на самом деле крив, страшен, не приспособлен для строительства хорошего дома и житья в нем. А мы так и живем. Наследием Петра. По-прежнему считая, что «Петр Первый» и «Европа» — синонимы. А каковы синонимы — таковы и антонимы. Отсюда и чудовищные разрывы сознания, совмещение несовместимого. У нас, в отличие от Запада, все зависело и зависит от чиновников: и политическая, и деловая, и культурная жизнь. В то же время, по опросам социологов, абсолютное большинство россиян чиновников не уважает, уверено в их своекорыстии, взяточничестве. При этом то же большинство тоскует по «сильной руке» и полагает Россию особой цивилизацией, где никогда не привьется европейский образ жизни.

То есть дело не в Петре и не в катаклизмах его времени. История есть история. Что было — то было. Дело в том, что и как мы сегодня думаем о Петре. По опросам социологов, из всех монархов Петру Первому отдает предпочтение почти половина россиян. А как думаем — так и действуем, так и живем. Неточная мысль — разрушительна.

Разруха, она в головах.

Дополнительная информация. Про «окно в Европу» думал и говорил не Петр Первый, а Франческо Альгаротти. О чем Пушкин уведомил читателей в первом же примечании к «Медному всаднику». Ф.Альгаротти (1712-1764) — итальянский писатель, знаток искусств, популяризатор наук, путешественник, авантюрист, жуир и бонвиван... Сам Казанова ревновал к его светской славе и донжуанским похождениям, а Вольтер называл его «лебедем из Падуи», которому «небо подарило искусство любить, писать и нравиться». Вот сей «лебедь» в своей книге «Письма о России», 1739 г., и написал: «Петербург — это окно, через которое Россия смотрит в Европу». Пушкин переделал этот яркий и сильный образ на свой лад, вложив в думы Петра: «Природой здесь нам суждено В Европу прорубить окно». Сам же Петр будто бы говорил: «Нам нужна Европа на несколько десятков лет, а потом мы к ней должны повернуться задом». Это записал приближенный к императору человек, граф Остерман. А Василий Осипович Ключевский писал: «Итак, сближение с Европой было в глазах Петра только средством для достижения цели, а не самой целью».