Трудно быть богом

Опубликовано: 7 октября 2014 г.
Рубрики:

О фильме Алексея Германа по роману братьев Стругацких

TBB-3.jpg

На съёмках фильма Трудно быть богом
На съёмках фильма “Трудно быть богом”. Фото Михаила Лемхина.
На съёмках фильма “Трудно быть богом”. Фото Михаила Лемхина.
Грязь хлюпает под ногами, её разбрызгивают телеги, она вылетает из-под конских копыт, её зачерпывают горстями, мажут себя, швыряют друг в друга. Она везде. Не будет преувеличением сказать, что грязь – основная составляющая мира, созданного Алексеем Германом в его последней картине «Трудно быть богом». Обитатели этого мира беспрерывно плюются, рыгают, сморкаются, зажав одну ноздрю, гогочут, разевая беззубые рты.

Закадровый голос сообщает нам, что это не Земля, а какая-то другая планета. Несколько десятков земных наблюдателей заброшены сюда, чтобы изучать живую историю, по возможности спасать преследуемых, но не вмешиваясь в эту историю, не нарушать её органического течения. Перед нами королевство Арканар.

Король обитает во дворце, похожем на грязную конюшню. Собственно, слово дворец здесь просто пара к слову король, то что мы видим похоже не на дворец, а на осклизлый каземат. Также примерно выглядит и замок посланца Земли благородного дона Руматы: с потолка капает вода, всё завалено мусором, на столе следы вчерашней пирушки, какие-то объедки, обглоданный рыбий скелет, недопитые кубки с вином, в которых плавают отвратительные насекомые.

В этом мире книгочеев топят в нужниках, женщины норовят ухватить Румату за гульфик, а Румата, хотя и постоянно пьяный (как, впрочем, и остальные земные посланцы), всё же будучи гуманистом, на дуэлях не убивает противников, а просто отрезает им уши. И уже нарезал этих ушей 372 штуки. Носы же встречным-поперечным он ломает просто так, для того, чтобы выпустить скопившуюся мутную злобу. Такой гуманист.

Вызволив доктора Будаха из тюрьмы, Румата водит его на верёвке, словно козла, и, так и не сняв верёвку с шеи старика, затевает с ним разговор о том, можно ли этот мир улучшить. Разговор происходит по пути из здешней тюрьмы под названием Весёлая башня к замку Руматы, и Будах останавливается у стеночки, чтобы пописать как раз после вопроса Руматы: «Если бы ты мог посоветовать богу, что бы ты сказал?» Этот разговор - в определённом смысле, самый значительный в фильме, - происходит под журчание мочи, но и без физиологических подробностей. Будах Ируканский выглядит у Германа таким ничтожеством, что ждать от него каких-то откровений было бы даже странно. А когда перебрав и отбросив все варианты божьего вмешательства как неразумные, Будах говорит: «Оставь нас в нашем гниении», а Румата отвечает: «Сердце моё полно жалости, я не могу этого сделать», появляется чувство какой-то неадекватности, как будто изображение и звуковая дорожка принадлежат разным фильмам. Какой жалости? – хочется спросить. К кому жалости? К тем, кому он отрубил уши?

В мире, созданном Германом, нет осмысленных лиц (разве что два-три лица отдалённо похожи на человеческие); это мир, обитатели которого не способны ни к каким духовным усилиям.

Что это за мир? Жестокий, беспросветный, мир, в котором всегда дождь или туман и никогда не видно солнца, мир, в котором сердцу не на чем отдохнуть?

Некоторые толкователи картины объясняют: «Так это же средневековье, оно таким и было!»

Объяснение по меньшей мере странное. Не потому странное, что средневековье не исчерпывается священной инквизицией и Томасом Торквемадой, что в эти годы жили и творили прекрасные архитекторы, сочинял «Божественную комедию» Данте, писал «Изенгеймский алтарь» Маттиас Грюневальд, и не потому странное, что в средние века люди изобрели не только порох и пушки, но ещё, например, очки и компас. Странное потому, что предполагает, будто Алексей Герман снимал фильм о средневековье.

Но ведь фильм очевидно вовсе не об этом. В самом общем виде эта картина, наверное, должна была бы быть о том, каково интеллигенту в репрессивном государстве, о выборе, который этому интеллигенту приходится делать, чтобы не потерять себя, сохранить свою душу, и о том - можно ли её сохранить, не запачкав руки грязью и кровью.

Сюжетная схема позаимствована из одноимённой повести братьев Стругацких. Повесть, как известно, была написана в 1963 году. Оттепель закончилась. Начался откат в «советское средневековье». Интеллигенты, ещё недавно воображавшие, что общество вступило в новую эпоху, в эпоху Ренессанса (во всём виноват Сталин, вернёмся к Ленину к ценностям революции), увидели, как всё можно переменить в одночасье. Стоило Хрущёву топнуть ногой и прокричать: «абстракционисты», «пидарасы», «не дадим вам устроить здесь Венгрию, не допустим» - и уже на другой день ударил мороз, прихватив оттепельную жижу крепкой коркой.

TBB-2.jpg

На съёмках фильма Трудно быть богом
На съёмках фильма “Трудно быть богом”. Фото Михаила Лемхина.
На съёмках фильма Трудно быть богом. Фото Михаила Лемхина
Алексей Герман хотел экранизировать повесть «Трудно быть богом» ещё в те стародавние времена. Но после того, как температура понизилась ещё раз и советские танки отправились «с приветом братским» в Прагу, фильм Германа был закрыт. В начале перестройки Герман снова вернулся к этой идее, однако быстро потерял к ней интерес: «Мы написали страниц двадцать и бросили, потому что богом было быть не трудно. Вчера ты завлаб, а сегодня – бог! Да и, вообще – почему это он Рэба, а не Берия?»1

Прошло ещё немного времени и оказалось, что система – «вчера ты завлаб, а сегодня – бог!» в жизни означает: вчера ты завлаб, а сегодня олигарх или вчера ты завлаб, а сегодня зек, или, например, вчера ты завлаб, а сегодня министр, подобострастно поддакивающий товарищу Рэбе… полковнику Рэбе… дону Рэбе.

Оказалось, что сюжет не утратил актуальности, и Герман достал с полки старый сценарий. “Я уверен был, что сценарий хороший, а он дико плохой.... Это написано было шестидесятниками, а шестидесятники безумно сентиментальны. Мы сейчас сидим и бешено его выкручиваем”.2

Это выкручивание и съёмки фильма продолжались пятнадцать лет. Алексей Герман не смог закончить картину, он умер в феврале 2013 года. Картину подготовил к выпуску его сын, Алексей Герман-младший. 13 ноября 2013 года состоялась её премьера.

Картина поражает своей фактурой – каждый кадр наполнен до краёв и каждый кадр совершенен. Но довольно скоро вы начинаете понимать, что сюжет не движется и, если вы не читали книгу Стругацких, то у вас просто нет шансов понять, о чём идёт речь. Перед вами не рассказ, а некая визуальная субстанция, существующая сама в себе. И ради себя. Все эти перипетии – поиски Будаха, убийство короля, государственный переворот, смерть Киры и даже кровавое шествие Руматы по Арканару – всё это лишь повод для того, чтобы проиллюстрировать далеко не новую мысль: мы живём в свинарнике, нас окружают свиньи, да и каждый из нас, из тех, кто воображает себя человеком, тоже недалеко ушёл и, похрюкивая и повизгивая, регулярно склоняется над корытом.

В представлении “шестидесятников” человек изначально хорош, плохим его делают внешние причины, так сказать, условия существования. Сорок лет спустя Герман называл это шестидесятнической сентиментальностью и старался отжать, “выкрутить” её из сценария. Несколько раз Герман показывает разрезанные животы, из которых вываливаются кишки. Ливер - больше в человеке ничего нету.

TBB-1.jpg

Алексей Герман
Режиссер Алексей Герман на съёмках фильма.  Фото Михаила Лемхина.
Режиссер Алексей Герман на съёмках фильма Трудно быть богом. Фото Михаила Лемхина.
Сравнивать книгу и фильм по ней поставленный (уж я не говорю, оценивать фильм) – самое последнее дело. Режиссёр - полноправный автор своего фильма, и книга для настоящего режиссёра обычно служит всего лишь толчком. Но проследить – как режиссёр меняет акценты, какие сюжетные линии он отбрасывает, какие развивает, а какие оставляет без изменений, - всегда очень интересно. Если таким образом сопоставить повесть Стругацких с фильмом Германа, мы увидим, что режиссёр настойчиво “снижает” историю, рассказанную Стругацкими. Высокоучёный доктор Будах превращается в обрюзгшего человечка с туповатым лицом, интриган дон Рэба – в этакого сельского попика-хитрована, великолепный барон Пампа, в книге освобождённый Руматой и ускакавший в свой замок, представлен плаксивым безмозглым великаном, которого без особенных усилий убивают и чей труп бросают в помойку, девушка Кира (в фильме её зовут Ари), тихая и застенчивая, безоглядно влюблённая в Румату, в фильме становится вульгарной крикливой неумытой девкой, ощупывающей гульфик Руматы и с удовлетворением обнаруживающей то, что она искала.

“Человек изначально и навсегда – свинья,” - декларирует Герман каждым кадром.

Правда в эпилоге, полностью сочинённом Германом, тональность фильма меняется. Румата отказался возвращаться на Землю. Мы видим его в поле, в окружении нескольких слуг, глядящих на своего хозяина с почтением и сочувствием. Вероятно он пьян. В нём ничего не осталось от наглого благородного дона. На нём очки, с которых он счищает пальцем какой-то сор. Слуга нахлобучивает на него шапку. Румата открывает бутылку и, понюхав, пьёт из горла. Слуга вытирает ему рот. Грязи нет, идёт снег, и всё вокруг покрыто снегом: холмы, дорога, деревья впереди. Румата достаёт саксофон, и под его меланхолическую мелодию несколько всадников и телега с Руматой отправляются в путь. Или продолжают путь. Мы не знаем, куда они направляются. Да, вероятнее всего, этого не знают и они сами.

Этот финал заставляет нас вспомнить последние кадры предыдущего фильма Германа “Хрусталёв, машину!” Генерал Кленский, покинув семью, Москву, как бы вырвавшись из структуры, со стаканом портвейна в компании каких-то бомжей уносится на поезде в бескрайние российские просторы.

Румата, как и генерал Кленский, “уходит в народ”, и такой финал выглядит здесь не менее надуманным, чем он выглядел в “Хрусталёве”.

Меняет ли эпилог впечатление от фильма? Боюсь, что нет. После того как в течение двух с половиной часов нас заставляли глядеть на свиные рыла, малахольный Румата с саксофоном - даже если бы мы могли поверить в это превращение – не в состоянии показать нам, каким образом грязь и кровь могут преобразиться в добро.

“Искусство несёт в себе тоску по идеалу. Оно поселяет в человеке надежду и веру. Даже если мир, о котором рассказывает художник, не оставляет места для упований. Нет, даже ещё более определённо: чем мрачнее мир, который возникает на экране, тем яснее должен ощущаться положенный в основу творческой концепции художника идеал, тем отчётливей должна приоткрываться перед зрителем возможность выхода на новую духовную высоту”.3

Это слова Андрея Тарковского, но мне всегда казалось, что автор “Двадцати дней без войны” и “Лапшина” мог бы под ними подписаться.

Но автор фильма “Трудно быть богом” с ними определённо не согласен.

 


 

1 ”Неизвестный классик. Алексей Герман собственными словами” в книге Михаил Лемхин “Вернуться никуда нельзя”, и-во “Читатель”, СПб, 2012, стр. 164.

2 Там же.

3 Цитирую по книге Ольги Сурковой «С Тарковским и о Тарковском», и-во «Радуга», М, 2005 г., стр. 238.