Первоапрельская шутка

Опубликовано: 16 июля 2013 г.
Рубрики:

Лязгнул засов, и створки ворот КПП разошлись в стороны. На секунду я задержался на выходе. Оглянулся — за спиной оставались восемь лет неволи. Почти три тысячи набитых грязью и вонью одинаковых кургузых дней. Наверное, не было среди них ни одного, когда бы я, проснувшись поутру, не поклялся себе выяснить, кто должен был топтать зону вместо меня. Кто из четверых. Одно я знал наверняка, сколько бы меня ни старались убедить в обратном: я не убивал.

Двоих освобождавшихся вместе со мной зэков встречали кореша с шампанским и девками. Меня же встречал Заика, единственный человек на свете, который верил, что убийца — не я. А может, и знал — в том случае, если убил он.

— Зд-дравствуй, П-псих.

Мы обнялись. За восемь лет Заика почти не изменился. Огромный, шкафоподобный, со страшенными волосатыми кулачищами, не менее страшенной мрачной разбойничьей рожей и вечно дёргающейся, ходуном ходящей после контузии щекой.

— Здравствуй. Ну, как ты?

Заика не ответил. Неодобрительно смерил угрюмым взглядом распивающую шампанское компанию, взял меня под локоть и повёл от «Последней ласточки» прочь. Официально подмосковная исправительная колония, одна из немногих оставшихся в России, называлась ИК-4. «Последней ласточкой» окрестили её зэки. К две тысячи сотому с преступностью собирались покончить. Сносили тюрьмы, закрывали зоны и этапировали контингент, утрамбовывая его в заведения, оставшиеся ещё функциональными. Выжить в переполненных сидельцами бараках и хатах было непросто. Я — выжил.

— К-как у т-тебя с деньгами, П-псих? — осведомился Заика, распахивая передо мной пассажирскую дверцу бывалого электромобиля-ветерана.

Я пожал плечами. С деньгами было никак. Заработанного на зоне хватило бы на вечер-другой в средней руки ресторане, не более.

— Я з-заначил к-кое что, — поведал Заика, усевшись за руль. — М-могу з-занять тебе д-до когда будут.

— Спасибо. Я обойдусь.

Заика ежемесячно посылал мне передачи. Дважды приезжал на свидание и сам. Восемь лет назад я взял бы у него, не задумываясь. В те времена они с Зубром были единственными близкими мне людьми. Ближе, чем родные братья, будь у меня таковые. Теперь же...

— К-к вечеру будем в М-Москве, — Заика тронул машину с места. — С-скажи, П-псих...

Он замолчал. Угрюмое, заросшее щетиной лицо побагровело, щека задёргалась пуще обычного, и застыли на баранке чудовищные волосатые кулачищи.

— Что сказать? — помог я ему.

— Я в-верю, что т-ты н-не убивал З-Зубра. С-скажи, т-ты веришь, что н-не убивал я?

Я откинулся на пассажирском сиденье и закрыл глаза. Зубром мы звали Генку Зубарева, нашего общего друга. Восемь лет назад его застрелили. Виновным в убийстве признали меня.

Вместе с Зубром нас было шестеро в его загородном особняке. И ни единой, ни малейшей возможности проникнуть туда седьмому. Зубра нашли наутро мёртвым с пулей в голове. У всех оказалось железное алиби, настолько железное, насколько обеспечивает ментоскопия — стопроцентное. У всех, кроме меня.

— В-веришь? — повторил вопрос Заика.

— Извини. В моём положении я могу верить только себе.

Он дёрнулся, словно от пощёчины, машина вильнула в сторону, потом выправилась.

Один из четверых был убийцей. Несмотря на алиби, несмотря на невозможность экранировать память, несмотря ни на что. Я не мог списывать со счетов Заику — у него не было никаких оснований для убийства, но их не было и у других. В тот вечер в особняке у Зубра собрались самые ему близкие и любящие его люди.

 

Москва встретила осенней слякотью и порывистым ветром, швыряющим на лобовое стекло палые листья.

— Отметить н-не х-хочешь? — спросил Заика, свернув с кольцевой.

Пару мгновений я колебался. Отметить возвращение на волю с единственным другом, посидеть в тепле, впервые за восемь лет сносно поесть. Выпить... Меня передёрнуло: за все эти годы у меня во рту не было ни капли спиртного.

— Давай в другой раз, дружище, — отказался я. — По правде сказать, я просто боюсь. Кто знает, что случится, если я выпью.

— Х-хорошо, к-как скажешь.

Пить мне было нельзя. После контузии я становился буйным едва ли не с напёрстка спиртного, и кличку Псих получил именно за это. Последний раз я выпивал в день убийства. Не помню сколько. Сто грамм, может быть, сто пятьдесят. Каждый из этих граммов обошёлся мне по полной цене.

— Высади меня у метро, — обернулся я к Заике. — Через пару дней позвоню.

На метро я добрался до Курского вокзала и там же, не торгуясь, снял у зловещего вида старухи комнату на ночь. Комната оказалась отвратительной — тёмной, тесной и грязной, но мне было наплевать. Не раздеваясь, я улёгся на узкий, крытый засаленным клетчатым пледом топчан и провалился в сон.

 

Проснулся я затемно и привычно дал себе слово искать убийцу, едва выйду на свободу. И лишь несколько мгновений спустя осознал, что слово это уже следует не давать, а держать. Я спрыгнул с убогого топчана и выбрался в коридор. Сдавшая мне вчера комнату старуха храпела из-за соседней двери с всхлипываниями и присвистом. Я включил свет, огляделся. На стене висел допотопный кнопочный аппарат с треснувшим пластмассовым корпусом. Номер Терёхина я помнил наизусть.

Терёхиным звали следователя, который вёл моё дело и в результате отправил его в суд.

— Вот что, Курдин, — сказал он на последнем допросе, когда я отказался подписывать протокол. — Стопроцентной уверенности в вашей вине у меня нет. Но...

— А какая есть? — прервал я.

Терёхин хмыкнул.

— Пускай будет девяностопроцентная. Неважно. Запомните мой телефон. Возможно, вам когда-нибудь понадобится помощь. Позвоните. Мне редко казалось, что я упустил что-то в ходе следствия. Можно считать, что не казалось никогда. В вашем же случае меня не оставляет чувство, — Терёхин щёлкнул пальцами, — неудовлетворённости, что ли. Хотя вину вашу и можно считать доказанной.

Доказана моя вина была дедуктивно. Это означало, что из пятерых подозреваемых четверо убить Геннадия Зубарева не могли. Ни при каких обстоятельствах. Принятый в шестьдесят пятом году двадцать первого века закон о всеобщем ментальном контроле привёл к множеству изменений в системе правосудия. Традиционные улики и алиби отошли в прошлое. Ментограмма стала основным, а в большинстве случаев и единственным доказательством вины или невиновности. Заблокировать память было невозможно. Совершивший сознательное преступление человек помнил о нём, как бы ни старался забыть. Наказание за воровство, грабёж, рэкет, убийство стало неизбежным. Можно было подделать паспорт, изменить имя, внешность и место жительства — подделать и изменить память не был способен никто. Количество преступников всех мастей резко пошло на убыль.

Я не помнил, что убил Зубарева. Но, в отличие от всех остальных, не помнил и что не убивал. В моей памяти за первое апреля две тысячи восемьдесят третьего года зиял полуторачасовой алкогольный провал.

Я позвонил Терёхину, едва за окном стало светать.

— Курдин? — уточнил он в ответ на приветствие. — Восемь лет за непредумышленное убийство?

— У вас прекрасная память, — буркнул я в трубку. — Мы могли бы встретиться и поговорить?

— Да, конечно. Подъезжайте, — он продиктовал адрес.

— Вам не надо на службу?

Собеседник пару секунд помолчал. Потом ответил:

— Я уже пять лет как на пенсии, Курдин. Уволен в отставку в связи с массовым сокращением штатов в правоохранительных органах. Ах, да, вы же не в курсе, вам там наверняка было не до новостей. Ладно, приезжайте, жду вас.

 

В отличие от Заики, следователь за эти годы изменился разительно, я не узнал бы его, встретив случайно на улице. Вместо подтянутого, рыжего и усатого здоровяка дверь мне открыл сутулый плешивый старик в бывалом домашнем халате.

— Проходите, — кивнул, приглашая в прихожую, старик. — Чайник сейчас вскипит. Напитков покрепче не предлагаю, вам, насколько я помню, нельзя.

— А вы не боитесь? — спросил я, переступив порог. — Я ведь отмотал срок за убийство. Чему вы в немалой степени поспособствовали.

— Бросьте, Курдин, — махнул рукой Терёхин. — Я своё отбоялся. Кстати, возможно, вы предпочитаете, чтобы я обращался по кличке?

Я усмехнулся. Психом меня звали друзья, сокамерники пытались перекрестить в Курдюка. На зоне авторитеты сутки-другие присматривались и обращались безлично. А потом ночью меня сдёрнули с койки, и шестеро молодых бакланов попытались устроить правилку. Из штрафного изолятора я вышел уже Психом по понятиям.

— Валяйте по кличке, — согласился я. — Куда прикажете?

Квартира оказалась большая и светлая, гостиная сверкала чистотой, компьютерный центр у её торцевой стены мигал полудюжиной приставок и мониторов.

— Присаживайтесь, Псих, — предложил хозяин, кивнув на кресло. — Пока вы ехали, я освежил в памяти подробности вашего дела. Не все, впрочем. Напомните, почему вы встретились именно первого апреля, а я пока разолью чай. Вам с сахаром?

Первое апреля было для нас троих знаменательной датой. В марте шестьдесят третьего в Узбекистане произошёл государственный переворот и началась резня. То ли социал-демократы позвали нас на помощь против демократов народных, то ли наоборот, но так или иначе, в ночь на тридцатое марта нашу роту сбросили с вертолётов в десяти километрах от Ферганы. Два дня спустя от восьмидесяти человек в живых остались трое. Старший сержант Геннадий Зубарев на себе вынес из-под огня ефрейтора Олега Курдина и рядового Николая Малышева.

Как Зубру удалось вытащить нас, беспомощных, потерявших сознание от контузии, он не знал и сам. Когда всех троих подобрал прорвавшийся к Фергане танковый полк, Генка, как и мы с Заикой, едва дышал и истекал кровью.

— Уверен был, что все загнёмся. Как уцелели — одному Богу известно, — сказал Зубр в госпитале. — А тащил... Тащил вас из принципа.

Он много чего делал из принципа, этот голубоглазый, кровь с молоком красавец, в рубашке родившийся счастливчик, везунчик и удачник. Единственный сын и наследник мультимиллионера, владельца крупнейшей в России сталелитейной компании, из принципа пошёл в армию. Из принципа взял в телохранители, а потом и сделал своей правой рукой не обученного и тренированного профессионала, а мрачного нелюдима Заику, вечно небритого, с трясущейся от тика щекой. Из принципа вытаскивал меня из множества передряг и без раздумий развязывал кошель, когда нужда возникала у любого из его друзей, приятелей, а то и дальних знакомых.

— Первого апреля мы поминали оставшихся под Ферганой, — стиснув зубы, сказал я Терёхину. — Ежегодно. В этот день я позволял себе выпить и потом капли в рот не брал до следующего. Но ни пьяный, ни трезвый я никогда, запомните, никогда не поднял бы руку на Зубра. Я был обязан ему жизнью, но дело даже не в этом. Он был моим другом, понимаете? Я не убивал. Плевать на ментоскопию, плевать на всё — не убивал!

— Что ж, — бывший следователь разлил по чашечкам чай, придвинул ко мне сахарницу. — Видите ли, Псих... Через меня прошло много людей. Разных. За долгие годы я научился распознавать, где правда, где ложь, даже в исполнении очень хороших актёров. Мне и тогда казалось и кажется сейчас, что вы говорите искренне. Но факты... Факты, Псих. Вы не помните, что делали на протяжении почти полутора часов, начиная с полуночи. Последнее ваше воспоминание — ссора. Вы...

— Мы не ссорились, — прервал я. — Иногда нам случалось повздорить по мелочам, но у меня ни разу и в мыслях не было оскорбить его или ударить. Не говоря о том... — я запнулся.

— Чтоб убить? — помог Терёхин. — Ну, допустим. Пускай даже убийца сумел заблокировать память, хотя это и невозможно теоретически. Но кто же он тогда, Псих? Или она. Кто убил Зубарева? Его жена? Сын? Дочь? Или ваш общий друг Малышев?

С минуту мы оба молчали. Этот вопрос я задавал себе тысячи раз.

— Не знаю, — сказал я наконец. — И не знаю как. Я пришёл к вам для того, чтобы разобраться. Вы поможете мне?

Терёхин поднялся и, заложив руки за спину, заходил по комнате. Потом остановился, повернулся ко мне.

— Вам нужны деньги и ментограммы, не так ли? — спросил он.

— Да, — я подался к нему. — Я отдам. В течение года или двух — отработаю и отдам долг, клянусь вам. Много не нужно — на прожитьё и еду. И всё.

— Жить вы можете у меня, — задумчиво произнёс Терёхин. — По правде сказать, я устал от безделья и попробую вам подсобить. Неважно. Копии ментограмм под расписку возьму завтра в архиве. Надеюсь, не откажут по старой памяти. Я, правда, изучал их десятки раз, пока велось следствие, но кто знает... Ридер у меня есть. Что ещё?

У меня внезапно задрожали руки.

— Спасибо, — выдохнул я. — Спасибо вам.

— Да ладно, — усмехнулся Терёхин. — Потом наспасибитесь. Если у вас что-нибудь получится. А если нет, то и благодарить будет не за что. Всё-всё, не возражайте. После обеда можете переезжать ко мне. Я освобожу для вас спальню.

 

В двадцатом веке людей, умеющих читать чужие мысли, называли телепатами. Было таковых ничтожно мало, а тех, которые всё же были, считали за шарлатанов. Так продолжалось, пока не выяснилось, что мыслечтение вовсе не шарлатанство и даже не паранормальное явление, а попросту способность человеческого мозга принимать и перекодировать биоволны.

В середине двадцать первого века в Гарварде сконструировали первый биоресивер. Одновременно в Новосибирске собрали мемосканер — прибор, способный методически «просматривать» память. Комбинация этих устройств дала человечеству ментоскоп. С его созданием цивилизация вышла на новый социальный уровень. Где тихо, где с боями и революциями ушли в отставку и сменились новыми правительства. В считанные годы умерли коррупция и шпионаж. И лишь криминальная среда всё ещё сопротивлялась.

Я разложил на столе в ряд пять овальных чипов — копии ментограмм, добытых Терёхиным в следственном архиве. Минут пять, тасуя чипы, выбирал, с какой начать. В результате решил со своей, подключил ридер и утопил чип в его приёмном устройстве.

«Олег Курдин, — высветилось на экране монитора. — Отображение памяти на 01.04.2083».

Я выставил режим просмот­ра. Ментограмма была похожа на фильм, отснятый неумелым кино­оператором, с нерезкими, порою хаотичными кадрами.

Особняк, унаследованный Зубром после смерти отца, больше походил на крепость, чем на загородную виллу. Трехэтажный каменный домина стоял по центру огромного, радиусом в полкилометра участка, обнесённого оградой в два человеческих роста. Установленная поверху ограды аппаратура сканировала каждый сантиметр территории, и возможность проникновения непрошеных гостей полностью исключала.

Заика отворил чугунные с позолотой ворота, я въехал вовнутрь. На сумбурно сменяющих друг друга кадрах я видел фрагменты, зафиксированные моей памятью. Автомобильная парковка площадью с теннисный корт. Оранжерея с экзотическими растениями. Крытый бассейн с подогретой водой. Поле для игры в гольф, за ним ещё одно, бейсбольное. И, наконец, гордость хозяина и непременная забава для гостей-мужчин: сделанный по индивидуальному заказу природный тир. Был он несомненным произведением искусства с талантливо выполненными сменными декорациями. Вставший у черты или засевший в укрытии стрелок зачастую забывал, что он в тире, а не охотится на крупного хищника на пересечённой местности.

Всё семейство встречало меня на крыльце. Выряженный в ковбойский костюм, радостно улыбающийся Зубр, прильнувшая к нему красавица Инга, бледный долговязый Дэн и задорно подмигивающая мне Вредина.

Дэном и Врединой Зубр называл Дениса и Веру, детей от первого брака. Женился он на дочери отцовского компаньона, едва обоим сравнялось по восемнадцать, и после смерти отца немедленно с женой разошёлся.

— Можно сказать, это был династический брак, — объяснил Зубр однажды. — Она не давала мне дышать, Псих. Понимаешь, Жанна оказалась слишком правильной. Эдакой пуританкой, изысканной, утончённой и не терпящей ни малейшего отклонения от общепринятой этики.

Жанну я видел считанные разы. После развода она, забрав детей, переехала в Лондон и, по словам Дэна, жила затворницей в мрачном и древнем, викторианской эпохи особняке в центре города. Взрывная, непоседливая Вредина, едва представилась возможность, из этого особняка сбежала и перебралась к отцу. Меланхоличный и романтичный Дэн остался с матерью, а Зубра навещал два-три раза в году.

Впившись взглядом в экран монитора, я старался не упустить ни единого кадра. Вот Заика пожарил шашлыки, и мы все принялись потешаться над Врединой, умудрившейся слопать один за другим пять штук. Вот мы с Зубром одновременно нырнули в бассейн и, отмахивая саженками, пустились наперегонки. Вот степенно, осторожно пробуя ногой воду, к нам присоединился Дэн. Вредина, нырнув, окатила его брызгами, Дэн недовольно скривился. Затем появилась Инга, в алом купальнике выглядела она, как всегда, сногсшибательно.

Инга была младше Зубра на десять лет, но когда они стояли рядом, разница словно стиралась. Они подходили друг другу чуть ли не идеально, от обоих будто исходила, струилась жизненная энергия, а ещё дружелюбие и приязнь.

Мелькали кадры, я смотрел на этих весёлых, радостных людей и навязчиво примерял каждого из них на роль убийцы. Мне было тоскливо и тошно, и хотелось бросить всё к чертям, и уехать, убраться отсюда в глушь, и там обо всём позабыть. Усилием воли я заставил себя сосредоточиться и смотреть собственные воспоминания дальше.

В три пополудни Заика принёс из дома карабины, мужчины двинулись в тир.

— Постреляем, — подмигнул мне Зубр и обернулся к Дэну. — Ты как, малыш? — спросил он.

— Нормально, папа, — Дэн зарядил карабин и встал к черте. — Что у нас сегодня в программе?

Первым номером в программе оказались выпорхнувшие в пятидесяти метрах от стрелков утки. Я сшиб одну, ещё одну срезал на взлёте Зубр, а Дэн послал дробины в молоко.

— Неважнецки, — покачал головой Зубр.

Дэн проводил взглядом трёх уцелевших, тающих в небе птиц.

— Ничего, папа. Пускай живут.

Теперь мы зарядили карабины картечью, и невидимый нам Заика выпустил из вольера кабана. Я уложил его выстрелом в лоб и позволил Дэну упустить удравшую опрометью косулю.

— В-внимание! — донёсся голос Заики. — П-приготовились! Особая м-мишень.

Мы втроём взяли карабины наиз­готовку, и мгновение спустя из кустов выскочила фигура в камуфляжной форме с автоматом в руках.

— Огонь! — рявкнул Зубр и первым выпалил по ней.

Я, целясь в корпус, выстрелил вслед за ним и краем глаза увидел, как вдруг попятился, а затем выронил карабин и осел на землю Дэн.

— Что случилось? — бросился я к нему.

Дэн не ответил. Он сидел, застыв с открытым ртом и уставившись перед собой. Я резко обернулся и посмотрел туда же, куда и он. Фигура в камуфляжке стояла неподвижно в пятидесяти метрах от нас, потом дрогнула и завалилась на спину. Меня передёрнуло. У фигуры было лицо Генки Зубарева — один в один.

— Уб-бит, — вновь донёсся до нас голос Заики. — Гы-гы-гы.

Я облегчённо выдохнул, и мы вместе с Зубром расхохотались.

— Отличный муляж, — отсмеявшись, хлопнул меня по плечу Зубр. — С первым апреля, друзья. Ну, вставай, вставай, — протянул он руку Дэну. — Тебе пора становиться мужчиной, сынок. И ценить мужские шутки.

— Хороший розыгрыш, — похвалил я. — Привыкай, Дэн, в прошлый раз эти черти вместо борща подали мне в супнице гранату. Пластиковую, конечно. Я едва не своротил стол.

— Это Инга придумала, — сообщил Зубр, когда мы, оставив Дэна приходить в себя, принялись свежевать кабана. — Что, Псих, проняло тебя?

Проняло меня не тогда, а сейчас. Я внезапно отчётливо осознал, что этот розыгрыш, эта дурацкая шутка имеет непосредственное отношение к тому, что произошло потом. Я остановил воспроизведение, утёр вдруг пробившую лоб испарину и двинулся в гостиную. Терёхин дремал в кресле перед телевизором.

— Можно вопрос? — разбудил я его. — Что остальные думали о розыгрыше с муляжом?

Терёхин откашлялся.

— То же, что видно на ментограммах. Вам, воякам, выходка понравилась. Парнишке было от неё дурно.

— Вы не заметили ничего особенного? Не в ментограммах, в словах. Вы же допрашивали свидетелей.

— Насколько я помню, ничего, заслуживающего внимания, — Терёхин пожал плечами. — Кроме, конечно, степени вложенного идиотизма.

Я поблагодарил и отправился обратно в спальню. Вновь включил ридер, уселся в кресло и уставился в монитор.

В десять вечера Заика с натугой выставил на стол блюдо с зажаренным на вертеле кабаном. Зубр разлил водку и произнёс тост, мы выпили за тех, кого нет с нами, потом принялись за еду.

— Как твоя блонда, Псих? — показала мне язык Вредина.

— Какая ещё блонда? — нахмурился я.

— Ну, та, что была с тобой в прошлый раз. Надеюсь, ты на ней не женишься?

— Не женюсь, — подтвердил я. — Подожду, когда ты подрастёшь.

Вредина прыснула.

— Долго ждать придётся.

Последние кадры были уже совсем нечёткие, смазанные — на меня начал действовать алкоголь.

— Поднимемся наверх, Псих, — предложил расплывающийся в кадре Зубр. — Надо поговорить. Встретимся за завтраком, — обернулся он к остальным. — У меня ещё кое-какие дела, потом лягу спать. Празднуйте пока что без нас.

Теперь кадры перед глазами не только расплывались, но и качались. Поддерживая под локоть, Зубр вёл меня по лестнице на второй этаж. Мы прошли мимо оружейной комнаты, затем он отпер свой кабинет.

— Проходи, Псих. Садись. Ты поступаешь не по совести.

— Что?

Кадры вновь обрели резкость. Упрёк на несколько мгновений рассеял алкогольный туман у меня в мозгах.

— Я сказал, что ты поступаешь не по-людски.

— Клянусь, я не понимаю, о чём речь.

— Вот как? Не понимаешь?

На этом фрагмент заканчивался. Как я ни тщился все эти годы, как ни старался, я не мог вспомнить, что именно сказал Зубр и что после этого между нами произошло. Следующее воспоминание отстояло от последнего на час с лишним. Я механически просмотрел, как возвращаюсь в отведённую мне комнату и укладываюсь на боковую.

 

Окончание