Души прекрасные порывы. О фильме «Высоцкий. Спасибо, что живой»

Опубликовано: 1 марта 2012 г.
Рубрики:

vysotsky w.jpg

Кадр из фильма «Высоцкий. Спасибо, что живой»
Кто снялся в роли Высоцкого — неизвестно. Кадр из фильма «Высоцкий. Спасибо, что живой».
Кто снялся в роли Высоцкого — неизвестно. Кадр из фильма «Высоцкий. Спасибо, что живой».
В фильме Петра Буслова «Высоцкий. Спасибо, что живой» было много разговоров и суждений. Кто играет Высоцкого? Похож он или не похож? Одни говорили: как здорово поработали кинематографисты — самолёты, быстрая езда, словно в американском кино! Другие говорили, что вся эта быстрая езда смахивает на компьютерную игру и что Высоцкий в фильме аморфен, безволен и вообще игрушка в руках каких-то проходимцев. Где же великий артист, где же творчество? — спрашивали третьи. Пятые говорили, что их аж оторопь брала — настолько Высоцкий в этом фильме настоящий. Десятые — что перед нами мёртвое лицо, силиконовая маска, робот, копирующий повадки Глеба Жеглова.

Сказано было много. А по-моему фильм вообще не об этом. Он о другом. Если разрешите высокий слог, он о душе, о прекрасных порывах души. При том, что душа, настаивают создатели фильма (если я правильно их понимаю), имеется у каждого. Вот о чём этот фильм.

Вы наверняка уже наслышаны о фильме, и я могу себе позволить пересказать его сюжет, не боясь испортить вам впечатление от просмотра. Если, конечно, вы соберётесь этот фильм смотреть.

Узбекистан. Магнитофон включен, закрутились катушки, заработал счётчик метража. Подтянутый ясноглазый человек с большим шрамом по левой стороне бритого черепа полковник КГБ Виктор Бехтеев начинает допрос. Перед ним схваченный с поличным жулик, театральный администратор, который промышляет левыми концертами. Этот администратор продаёт билеты, прикарманивает выручку, а корешки от билетов сжигает, и таким образом никаких улик для ОБХСС не остаётся. Но то ОБХСС, другое дело — КГБ.

Администратор — полненький, потненький суетливый еврей по имени Лёня Фридман понимает, что дело пахнет керосином, и что совсем скоро придётся ему наблюдать «небо в шашечку», но мы, искушенные зрители, соображаем, что тут речь пойдёт о другом. И действительно, Виктора Михайловича Бехтеева интересует не столько жалкий Фридман, сколько его клиенты — артисты, которых он приглашает для левых концертов. «Я помогу, я помогу, — обещает Фридман. — Я во всём помогу. Я могу пригласить кого угодно. Любой уровень. Хотите — Ленинградский мюзик-холл?»

Но полковнику Бехтееву не нужен мюзик-холл, ему нужен Высоцкий. «Высоцкий?» — переспрашивает Фридман. «Это не я сказал, это ты сказал», — усмехается Виктор Михайлович.

Таков пролог.

Теперь пошло кино. Июль 1979 года, Москва. Высоцкий собирается в Париж, комитетчик, курирующий театр на Таганке, играет с ним в кошки-мышки, в то время как менеджер Высоцкого Павел Леонидов кричит, настаивает, что нужно съездить в Узбекистан, что, мол, их знакомый Лёня Фридман предлагает несколько выгодных (разумеется, левых) концертов. Здоровье Высоцкого беспокоит всех: родители хотят, чтобы Высоцкий лёг в больницу, у него предынфарктное состояние, шумы в сердце, аритмия, к тому же он завис на игле и не может существовать без укола морфина. В Париже его собираются лечить, в Москве, придя домой, он застаёт бригаду врачей, которые предлагают немедленную госпитализацию, но Леонидов причитает «какие деньги уходят», и Высоцкий отправляется в Бухару. С ним вместе едут: доктор, шут, пьяница и балагур Анатолий Нефёдов, артист Таганки Сева Кулагин, ну и, понятно, охочий до денег Леонидов.

Короче, Высоцкий летит в Бухару, а там в гостинице «Зарафшан» его уже ждут. Лёня Фридман зарезервировал два номера для Высоцкого и его свиты, и полковник Бехтеев старается оборудовать эти номера с максимальным комфортом. Жучки в них установлены, сигнал хороший, целая бригада комитетчиков расположилась в гостинице «Зарафшан»: мигают лампочки, подрагивают стрелки, крутятся катушки магнитофонов, записывая каждый звук и каждый шорох.

Пройдут концерты, поделят денежки, а корешки-то от билетов Фридман не уничтожит, а отдаст Бехтееву, и тут этих московских гостей цап-царап!

Ничего не скажешь, остроумный план!

ilin i smolyakov w.jpg

Кадр из фильма «Высоцкий. Спасибо, что живой»
Сидит — Андрей Смоляков (Виктор Михайлович Бехтеев, полковник КГБ), стоит Владимир Ильин (полковник КГБ из Москвы)
Сидит — Андрей Смоляков (Виктор Михайлович Бехтеев, полковник КГБ), стоит Владимир Ильин (полковник КГБ из Москвы). Кадр из фильма «Высоцкий. Спасибо, что живой».
Но жизнь вносит свои коррективы. Сначала чуть не портит всё дело Фридман. Прямо в ташкентском аэропорту он отводит Высоцкого в сторону и, не вдаваясь в детали, тихонько предупреждает его, что здесь стрёмно. Но Высоцкий не придаёт этому значения. Далее выясняется, что хотя московский кэгэбэшник пасёт Высоцкого уже четыре года, КГБ почему-то не знает о наркотической зависимости артиста (видимо в Москве, в отличие от Ташкента и Бухары, нет ни стукачей, ни подслушивающей аппаратуры). Свита же Высоцкого о наркотиках, разумеется, знает, но легкомысленно оставляет коробку с ампулами в Москве. Так что, какие там левые концерты, какие корешки билетов — Высоцкому худо. У Высоцкого ломка, и Леонидов звонит молодой подружке Высоцкого Танюхе: хватай коробку и лети сюда. Танюха для любимого человека готова сделать невероятное: не попав на рейсовый самолёт, она ухитряется прилететь в Ташкент на военно-транспортном, а потом с приключениями через пустыню добраться до Бухары.

Уже гостиница вот она, но тут полковник Бехтеев делает цап-царап самоотверженной женщине. «Кому везёте наркотики?» — спрашивает он, и Татьяна Ивлева, чтобы не выдать Высоцкого, пишет заявление, что ампулы принадлежат ей. (Не совсем понятно, правда, зачем нужно было привозить в Узбекистан всю эту коробку из-под ботинок с сорока ампулами, когда хватило бы пяти-десяти, но это я так, между прочим).

Хитрый полковник возвращает Ивлевой коробку и свободу, однако её паспорт оставляет себе.

Через два дня Высоцкому в номере гостиницы становится плохо, у него останавливается сердце. Наступает клиническая смерть. Доктор Нефёдов паникует, сделав несколько попыток привести Высоцкого в чувство, он отступает, сдаётся, но Таня Ивлева хлещет его по лицу, и Нефёдов, взяв себя в руки, делает Высоцкому в шею укол адреналина, и тот оживает.

После этого Бехтеев изымает у Леонидова коробку с наркотиками и требует, чтобы Высоцкий убирался восвояси. А в изменившихся обстоятельствах прилетевший из Москвы куратор Таганки, тоже полковник и тоже, как ни странно, КГБ, предлагает новый план: Ивлева теперь на крючке, значит можно манипулировать Высоцким. Если Бехтеев в самый последний момент не позволит Ивлевой улететь из Узбекистана, то Высоцкий окажется на поводке, то есть у них в руках.

И тут мы понимаем, что сомнения начинают подтачивать решимость полковника Бехтеева. Ещё позавчера он был готов накрыть Высоцкого, Леонидова и Фридмана, как жуликов, организующих левые концерты, ещё вчера он инструктировал группу захвата, которая должна была вломиться к Высоцкому в номер и схватить его со шприцом и ампулами как наркомана, а сегодня он пытается отговориться от задания.

Что-то с полковником Бехтеевым произошло, пока он наблюдал за Высоцким, пока, сидя в наушниках, слушал, как Высоцкий, побывавший уже на том свете, тихо говорил Татьяне: «Я измучил вас, а вы всё равно со мной. Я и жив только терпением вашим, вашей верностью. Я молюсь за вас. /.../ Господи пусть им всем будет хорошо. Всем, кто любил меня, кем я жив, даже тем, кто ушел, забыл — пусть всем будет хорошо».

Дошла ли эта молитва до Бога — неизвестно, но она дошла до полковника Бехтеева. И он заколебался. Если, посмотрев фильм, вы оглянётесь назад, у вас не будет сомнений, что именно в этот момент у полковника КГБ зашевелилась душа.

На следующий день в ташкентском аэропорту, когда Ивлеву отказались пустить без паспорта в самолёт, настал для Бехтеева решающий момент — объясниться напрямую с Высоцким.

«Ивлева побудет здесь, а с вами в Москве встретятся, выдвинут какие-то условия, и вы обо всём договоритесь. А здесь с ней ничего не случится, — уверяет Бехтеев. — Я её не арестую. Слово офицера».

«Слово офицера? Вы же всю жизнь в ошейнике ходите. Скажут к ноге — и вы выполните», — жестко говорит ему Высоцкий. И видимо, чутьём художника уловив, что Бехтеев в сомнении, он призывает на помощь поэзию: «Помните, как у Пушкина: «На волю птичку выпускаю». Люди птиц из клеток выпускали, чтобы самим стать свободнее». Тут, как будто услышав про птичку, в комнату, где беседуют полковник и поэт, врывается Фридман с металлической плевательницей в руках. «Нет у них ничего против тебя, Володя», — захлёбываясь выкрикивает он, тыча пальцем в дымящиеся в плевательнице догорающие улики — корешки билетов.

«Лёня, ты человек!» — Высоцкий обнимает Фридмана, а пораженный героизмом Фридмана полковник Бехтеев, бросает на стол паспорт Танюхи: нате, забирайте. Высоцкий с друзьями улетает в Москву, Виктор же Михайлович Бехтеев, забыв о служебном долге, сосредотачивает свои мысли на том, чтобы вспомнить стихотворение Пушкина. И вспоминает.

 

В чужбине свято наблюдаю
Родной обычай старины:
На волю птичку выпускаю
При светлом празднике весны.
 
Я стал доступен утешенью;
За что на Бога мне роптать,
Когда хоть одному творенью
Я мог свободу даровать!

 

А вспомнив, рвёт на глазах у московского полковника показания Ивлевой, а заодно и целое дело Фридмана, который, преодолев страх, оказался готов пожертвовать своей свободой ради товарища.

Вот она, великая сила искусства! Вот они, души прекрасные порывы. Что ещё кроме искусства могло бы заставить полковника КГБ выпустить на волю столько птичек: птичку Таню, птичку Высоцкого и птичку сексота, Лёню Фридмана.

Предвижу, какой-нибудь циник не поверит этой истории, или хихикнув, выразит сомнения в том, что полковник КГБ может вспомнить стихотворение Пушкина (тем более за пределами школьного курса), поэтому напомню старинный и абсолютно правдивый рассказ, относящийся как раз к тем самым временам.

Журналист из «Правды» пришёл брать интервью у Андропова. Приглашают его в кабинет, и он видит, что над столом Председателя КГБ, там где положено быть портрету Брежнева или, на худой конец, Дзержинского, висит кудрявый задумчивый Пушкин. «Как же, как же, — поясняет Андропов. — Пушкин наш классик — он первый сказал: «Души прекрасные порывы».

Между прочим, Андропов и сам писал стихи и, наверное, нередко собирал своих полковников и повторял им пушкинские строки. А может быть, он пересказывал им стихи своими словами. Можно даже предположить, что у них у всех — у всех полковников КГБ, то есть — тоже имеется душа. И если кто-то опять усомнится, я напомню, что совершенно незаинтересованный человек, бывший президент Джордж Буш, разглядел душу в глазах одного полковника КГБ, даже не прибегая к помощи Пушкина.

Но если и это не убедит маловеров, я напомню — преображаются не только полковники КГБ, а даже капитаны. Правда, эта история не про капитана КГБ, а про капитана гэдээровской «Штази», но, согласитесь, разницы между двумя организациями только в названии. Историю рассказал нам режиссёр Флориан Донненсмарк, и называется она «Жизнь других». Это история капитана Герда Вейслера, и она начинается в точности так же, как и картина Петра Буслова: крутятся магнитофонные бобины, идёт допрос некоего шалопая, и в результате капитан Вейслер получает нужную ему информацию. Дальше мы узнаём о том, как Вейслеру поручают разработать знаменитого, почти как Высоцкий, популярного писателя Георга Драймана. Так же, как Бехтеев в гостинице «Зарафшан», Вейслер устанавливает подслушивающую аппаратуру в квартире Драймана. Так же фиксирует он каждый звук и шорох. Так же, как Бехтеев, слушает монолог Высоцкого, обращенный то ли к подруге Танюхе, то ли к Богу, Вейслер слушает монологи, обращённые Драйманом к его подруге Кристе-Марии. И так же, как Бехтеева, подслушанные слова преображают Вейслера, открывают его душу, в результате чего он выгораживает Драймана, подделывает протоколы и заканчивает свою карьеру капитана.

Я не думаю, что полковник Бехтеев знал что-нибудь о своём старшем брате капитане Вейслере, но, пожалуй, не сомневаюсь, что Пётр Буслов слышал (и не только слышал) о Флориане Доннесмарке. Нет, нет, я не намекаю на плагиат, но я хочу подчеркнуть, что эпидемия пробуждающихся душ захватывает всё больше полковников и капитанов: и полковник Бехтеев, и капитан Вейслер (не говоря уже о всемирно известном полковнике, душа которого светится аж в его глазах).

Приходится предположить, что мы были к ним несправедливы, к тем, которые работали на Лубянке, в Большом доме на Литейном, в берлинской конторе «Штази» и проч., и проч., и проч. Оказывается, они в точности такие же люди, как мы, а если им случилось нас подслушивать, допрашивать, вербовать, предъявлять ордер на обыск — так это просто потому, что у них в тот момент ещё не пробудилась душа. А мы и не догадывались, что и нужно-то всего или помолиться Богу, или прочитать им стихотворение Пушкина «Птичка», или поставить кассету с песнями Высоцкого.

Спасибо Петру Буслову (и, понятно, Флориану Доннесмарку), и ужасно жаль, что мы этого не знали раньше.