Стихи Другой сезон в другом мире

Опубликовано: 18 января 2002 г.
Рубрики:
 
Как странно, я все жду. Все кажется придешь, 
Тесемки обветшалой папки расплетешь, 
И, словно в Теплом стане, как когда-то, 
Прочтешь - заснеженный и бородатый - 
Стихи... 
 

Это строки из стихотворения "Прощание с друзьями" из вышедшего в 2001 году в Берлине сборника "Другой сезон" бывшего московского, а ныне берлинского поэта Александра Лайко. Другой - это тот сезон, когда автор и его друзья были молодыми, когда очень многое - и плохое и хорошее - еще было впереди, когда и цветы пахли лучше, и солнце светило ярче, и закаты были нежнее. Другой сезон - это одновременно и настоящее время, настоящее по отношению к тому, прошлому, времени, точнее, к молодости, прошедшей и, как это обычно бывает в мире, безвозвратной.

Эту небольшую книжечку, как и вообще всю поэзию Александра Лайко, отличает отточенное мастерство, раскованность ритмов и абсолютно свободный полет поэтического слова. Местами сборник напоминает своеобразную литературную игру-перекличку. Так, стихотворения "An Mariechen" и "Прощание с друзьями" вызывают некоторые ассоциации соответственно с поэтами Владиславом Ходасевичем и Юрием Карабчиевским, а мотивы и некоторые строчки стихотворений "Кебаб на Фридрихштрассе" и "На Brusendorfer музыка играет" - с Осипом Мандельштамом и Борисом Пастернаком.

Преходящие моменты жизни поколения шестидесятников, к которым принадлежат автор и его друзья, превращаются в непреходящие, запечатленные навечно в ритмическом танце образов, метафор и рифм. Ибо многие из стихов сборника - это воспоминания об ушедших друзьях, таких как талантливый поэт и драматург Генрих Сапгир, известный диссидент и писатель Михаил Агурский, эмигрант и впоследствии журналист на французской радиостанции RTF Михаил Роговской и другие заметные личности той эпохи. "Вот здесь твоею страшной смертью/ Меня Россия догнала." - таковы финальные слова стихотворения, посвященного Юрию Карабчиевскому, погибшему в 1993 г. в Москве автору знаменитой в свое время книги "Возвращение Маяковского" и знакомому многим по передачам радио "Свобода" начала 90-х годов.

Много места в книге Александра Лайко уделено эмиграции и, в частности, эмиграции в Германию. Это книга о нас, выходцах из России, о наших буднях, о нашем прошлом, о наших мечтах и надеждах. Отношение автора к своей теперешней жизни не лишено иногда самоиронии: "Итак, дошел я до Берлина./ Теперь в Берлине дохожу..."

Александр Лайко не только отражает приметы того мира, в который он эмигрировал, не только отмечает некоторую общность между немецкой и российской жизнью, но и иронически конфронтирует иногда с некоторыми чертами западного общества. Вот его язвительное приветствие германским реалиям: "Ах, здравствуй, Мурка! То бишь, Лорелея...." И - по примеру Нострадамуса - поэт мрачно предсказывает: "Ау, эмансипанки, культуристки!/ Гринписки, феминистки, одалиски!/ Все до поры. Глядишь, среди игры,/ И, думается, это время близко,/ Когда под тяжкий рок, хрипящий в диско,/ Вас повлекут в железах на костры."

Общую же тональность сборника можно выразить словом "реквием". Реквием по молодости, по насыщенному интересными событиями прошлому, по друзьям, по такой близкой и теперь такой далекой бывшей Родине и, наконец, по самому себе. И этот реквием, иногда потрясает и позволяет более ясно осознать эту одновременно прекрасную и ужасную, родную и далекую, вечно обновляющуюся и так же вечно умирающую жизнь вокруг нас и отчетливее определить свое место в этом мире...

Виталий Скуратовский
Хамельн, Германия

 
            * * *

Взять саквояж и двинуть из Руси, 
Допустим, в Рим, а, может быть, и в Ниццу, 
По зимнику унылому трусить, 
Морозным утром пересечь границу, 

Дремать и грезить - купола Петра 
И говор италийского базара, 
Спросонья что-то накропать в тетрадь, 
Испить глинтвейн на берегах Изара. 

Здесь жизнь весьма удобна и легка - 
Масс
1
 пенится и медхены
2
 воркуют... 
- Ну как там? - спросишь, встретив земляка, 
- Воруют, - он ответствует, - воруют. 

А что до "Мертвых душ" - остатний том 
Не ладится - своя едва живая! 
Оставим встречу с Музой на потом, 
А там... А там пусть вывезет кривая! 

Как говорит один ученый муж, 
Лоза Господня на Руси дичает - 
За умерщвленье, за растленье душ 
Никто в Руси и Русь не отвечает. 

Ну не дает ответа, хоть сказись, 
И тройка мчится вдаль угрюмо, 
И слышу я родимое "Катись!...", 
И дале мат - то ль пристава, то ль кума. 
                                               

      ТУМАН В ГАМБУРГЕ 
                             Памяти Ю.К.

Ползет по готике туман, 
Как бы парок московский, банный, 
Но даже в яви иностранной 
Недолго тешит нас обман. 
И град кривой, мне Богом данный, 
Холодный сон про Теплый стан. 

Перекликаются суда - 
И громогласно, и железно. 
И что гадать тут? Бесполезно. 
И даже думать, господа, 
Какой же черт загнал сюда, 
А, может, ангел мой болезный? 

Куда белесые бадьи 
Плывут ослепшие, чтоб слиться 
С туманом, и не возвратиться 
Ни в порт, ни на круги свои? 
Не потому ль сегодня птицы 
Как бы хмельны и в забытьи. 

Куда уходит человек, 
Едва успев от сна очнуться, 
И, оглядевшись, содрогнуться - 
Ан камешек да имярек. 
И на Москве метется снег - 
Хватило б сил не оглянуться! 

А жизни сей халабала 
Идет, как фрау Шмидт за снедью, 
Пронзительною готской медью 
На кирхе бьют колокола - 
Вот здесь твоею страшной смертью 
Меня Россия догнала. 
                             

           КУМИР 

Пусть голос мал, 
Гляди как ходят ноги, 
Как обнимает страстно сам себя. 
Шажком токующего го-лу-бя, 
Взыскуя тела женского - о, боги! - 

Идет, бежит, кружится - руки в боки. 
Затем свой пах разгладив деловито, 
И в пляске изойдя святого Витта, 
Взмокает от желанья и потуги. 

Весь в коже. И по ляжкам дробь стучит, 
Вращает попкой детской, как пчела, 
И воздух трахает, и ножками сучит, 
И публика - плач, стоны - обалдела... 

И вся любовь и все дела. 
А он дрожит в оргазме мелким бесом 
С лицом малоподвижным и белесым. 


            * * *

Ни пить, ни петь почти не стоит, 
Но кельнер пред тобой стоит. 
Когда ты загнан и забит, 
Когда тебя в тепле знобит 
Полночной кнайпы - 
Сядь за столик. 

Послушать тишину? Навряд. 
Здесь кружки бродят невпопад, 
Хохочут девицы до колик, 
В табачных плавая клубах, 
В бровях сережки и пупах. 

Возьми холодной водки шкалик 
И слушай: снег шуршит на поле 
Ваганькова ли, Вострякова... 
За тех, кого не встретишь боле, 
Ты выпей. И наполни снова. 


     БАХЧИСАРАЙСКИЙ САРАЙ 

В Крым скользнуть за стрижами, а там 
К монастырским пойду я воротам, 
К разоренным, заросшим садам, 
Мусульман переживших воронам, 

Кликать юность свою и твою, 
И увидеть сквозь душную хвою, 
Что с тобой я все там же стою, 
И скала припадает к прибою. 

Но за кадром осталась тщета - 
Вот одежка, на вырост пошита! - 
Ни кола, ни коня, ни щита, 
Толчея, нищета общепита. 

Жизнь давно миновала зенит - 
Время гонит водицу и пенит, 
И мой сон эту бухту хранит, 
Где, обнявшись, лежат наши тени. 
 

 


1 Масс (Маß - нем.) - литровая кружка пива
2 Медхен (Madchen - нем.) - девушка