Интервью с В.Соловьевым. Равняться надо только на высокие образцы

Опубликовано: 16 сентября 2002 г.
Рубрики:
      Владимир Соловьев известен не только как романист и эссеист, но и как автор книг о политике и политиках. Книги эти переведены на множество языков. Оригинален и по своему уникален фильм Соловьева о Сергее Довлатове, получивший признание любителей документального кино.

      За последний год Владимир выпустил в России пять книг. Правда, он меня подправляет, что не пять, а четыре с половиной, ибо последняя «Довлатов вверх ногами» написана им совместно с женой Еленой Клепиковой.

      — Вы один из тех писателей, чьи книги выдвинуты на Букеровскую премию. Среди номинантов этой достаточно престижной премии несколько писателей, которые живут за пределами России. Чем вы объясняете интерес российского читателя к писателям диаспоры?

      — Этот интерес возник не сегодня и закончится, надеюсь, не завтра. Букеровская премия это самая престижная литературная премия, после Нобелевской. Она присуждается Британским комитетом по культуре вместе со спонсором. В данном случае спонсор общество «Открытая Россия». Премия называется «Букер — Открытая Россия».

      Председатель жюри Владимир Маканин, хороший прозаик. Он отметил как тенденцию, что произошла странная вещь, на премию претендуют много литераторов, живущих вне России. А Городницкий, член жюри, небезызвестный бард, дал даже концепцию этой тенденции, сказав, что русская литература замкнула круг и перестала быть территориальным явлением.
      Я вспоминаю Роже Гароди, французского коммуниста-реформиста и ренегата. У него было такое понятие «социализм без берегов». Я думаю, что русская литература тоже вступила в такое безбрежное понятие.
      Был такой средневековый философ Николай Кузанский. Он говорил о сфере, центр которой повсюду, а поверхность нигде. Мне очень понравились эти слова, я могу их применить по отношению к русской литературе.
      Русская литература децентрализовалась. Это, на мой взгляд, верно не только по отношению к тем писателям, которые живут за пределами России, но и по отношению к тем, кто живут за пределами Москвы и Пертербурга. Интересные писатели работают на Урале, в Красноярске.
      Эта децентрализация — один из знаков довольно сложного процесса демократии, которая существует в России. Она, колеблемая демократия, — политически не всегда выдерживает экзамен на прочность, а вот в смысле гласности, литературы — да, выдерживает.
      Уточню, что было представлено 45 имен в списке претендентов на премию, 45 романов. Первый отсев уже произошел, жюри отбросило по художественным причинам 12 и осталось 33, такое сакраментальное число. Там действительно много не только провинциалов, живущих за пределами центра России, но и писателей, живущих далеко от России. Нина Воронель, например, из Израиля. Из Америки Юрий Дружников, он преподает в Калифорнийском университете, Игорь Ефимов, живущий в Нью-Джерси, Владимир Соловьев, вы его назвали. Дмитрий Бортников из Парижа. Его номинирует другой парижанин, Юрий Мамлеев. Есть еще писатели из русского зарубежья.

      — Если я правильно вас понимаю, вы не видите различия между русской литературой, которая создается на исконно российских территориях и в диаспоре, скажем, в США или Франции, Германии. Я имею в виду не тематические различия, а значимость вклада в литературный процесс.

      — Это вы правы. В прошлом году Букеровскую премию получила Людмила Улицкая, живущая в Москве, а в позапрошлом Александр Шишкин из Швейцарии. Он женился на швейцарке, переехал жить в эту страну, написал роман и рецензенты с большим удивлением писали, что этого человека, живущего в Швейцарии, все еще волнуют такие старомодные вещи, как судьба России.

      У нас есть одно объединяющее начало — язык. Русский язык — наш инструмент. Помимо тем, сюжетов, очень разных, нас объединяет язык Правда, бывает, что он нас и разъединяет, на индивидуальном уровне.
      Литературная культура создается в вакууме. В свое время Ницше говорил — мне нужны немногие, мне нужен один. Писатель сидит рядом со своей машинкой или компьютером и творит. И в этом вакууме, чем он дальше от тусовки, тем лучше. Тусовочная литература тоже существует, но она очень зависимая, спекулятивная. Литература, которая создается наедине с компьютером и без большой надежды либо заинтересованности в читателе, в вакууме, это более чистое условие для писательского эксперимента.
      Томас Манн, когда он уехал и его спрашивали, ну как же он без Германии, говорил, что немецкая литература находится там, где находится он. Это, конечно, преувеличение, но это формула. Бродский повторял — русская литература там, где я.
      Здесь в эмиграции немало самобытных писателей. Где-то в Колорадо очень интересно пишет рассказы и статьи Надежда Колесникова. В Коннектикуте продолжает работать Юз Алешковский, который преобразил русский язык, введя в него сленг, улицу, нестандартную лексику.
      Рядом со мной живет некто Евгений Евтушенко. Я говорю «некто», потому что в интервью с вами он сказал «некто Соловьев», я об этом читал.

      — Коль скоро вы об этом заговорили, то в беседе со мной Евгений Александрович сказал, что вы хотите поссорить его с Бродским после смерти Бродского.

      — Ну, какое там поссорить…Можно прочитать интервью Бродского. Он Томасу Венцлова говорит о Евтушенко такое, что даже пересказывать неудобно. Кто ссорит Бродского с Евтушенко? Бродский вышел из Академии изящных искусств, когда туда иностранным членом ввели Евтушенко. Это был демонстративный выход, демарш. Я не говорю, кто из них был прав, кто виноват. У меня был документальный рассказ в связи со смертью Берта Тодда, нашего общего с Евтушенко знакомого, и там я раздобыл письмо Бродского по поводу назначения Евтушенко профессором Квинс-колледжа. Письмо адресовано президенту Квинс-колледжа. Бродский яростно выступал против этого назначения. Прав он или не прав, это другой вопрос. Так что никто их не ссорит, они были на ножах, и не было у них отношений в Америке. Снова повторяю, не знаю, прав он был или нет, но Бродский считал, что Евтушенко сыграл отрицательную роль в его жизни. Нельзя ссорить людей, которые были в таких отношениях.

      — Давайте не будем вторгаться в такую деликатную и тонкую сферу, как взаимоотношения двух выдающихся поэтов. Я много раз брал интервью у Евгения Александровича Евтушенко, и в Москве, и здесь в Америке, и почти всегда разговор заходил о Бродском. Ни разу Евтушенко не говорил о нем ни одного дурного слова. О Евтушенко можно слышать разное. Каждый, разумеется, имеет право на свое мнение. Для меня он один из самых выдающихся поэтов, живущих ныне, и я совершенно искренне говорил недавно в беседе с Евгением Александровичем о том, что считаю самыми великими стихотворениями ушедшего века два — «Если» Киплинга и «Бабий Яр» Евтушенко.

      Вернемся к нашей теме. Вы упомянули известных в России писателей, живущих вот уже много лет в Америке. А чем вы объясняете, что раньше многие русские писатели-эмигранты, я имею в виду не день вчерашний, а первую половину минувшего века — были известны в тех странах, где жили, взять хотя бы Набокова. А сейчас писатели-эмигранты, живущие за пределами сегодняшней России, пользуются признанием у себя на родине, но здесь в Америке, за небольшим исключением их мало знают или не знают совсем. Василий Аксенов, на мой взгляд, превосходный писатель, говорил о том, что раньше его книги здесь хорошо расходились, теперь интерес к ним упал.

      — Все это на индивидуальном уровне. Набоков великий писатель. Он совершил двуязычный подвиг, в русской литературе и американской. Ему не дали, к сожалению, Нобелевской премии, правильно один критик писал, что не Набоков недостоин Нобелевской премии, это Нобелевская премия недостойна Набокова.

      Что касается Аксенова, я думаю, он на меня не обидится, если я скажу, что раньше он писал намного лучше, чем сейчас.
      Дело и в том, что интерес к России значительно поостыл. Раньше, когда Россия была «империей зла», второй супердержавой, естественно было интересоваться этой супердержавой. Сейчас есть какая-то второразрядная страна. Как представителя страны-противника Аксенова и переводили. Сейчас он больше не представитель страны-противника.
      Но все же какие-то книги переводятся. Тот же Алешковский, безумно трудный для перевода. Для того чтобы стать частью здешней культуры, надо писать на английском языке. У меня переведены книги на 13 языков. Но это в основном политические книги. Когда был интерес к политологии, к Андропову, Горбачеву, Ельцину, к русскому фашизму, все эти книги замечательно шли.
      С прозой сложнее. И не только с переводной. Посмотрите списки бестселлеров в «Нью-Йорк Таймс» — художественных произведений и документальных. Первое место и в публицистике и романе — вроде бы все равно очень почетно. На самом деле это земля и небо. Для того чтобы попасть в списки лучших документальных книг нужно иметь значительно большие тиражи, чем имеют их книги художественные.
      У меня в России вышли пять книг, вернее четыре с половиной. Общий тираж пяти книг 30 тысяч. Но литература должна обращаться к узкому кругу читателей, времена огромных тиражей прошли.

      — Так уж сложилось, что творящие здесь писатели живут в мире российских реалий, российских представлений, российского быта. Казалось бы, здесь твой Родос, здесь и прыгай. Тот же Набоков писал об американской жизни. А наши современники-эмигранты опять-таки пишут о России.

      — Как тенденцию, вы это верно заметили. Но любое правило имеет исключения. У Аксенова есть такие книги. Если ссылаться на свой опыт, то из трех дюжин рассказов, которые я написал, одна дюжина про американцев или про европейцев. У меня есть роман «Матрешка». Там правда, про русскую проститутку в Америке, но главный герой американец, профессор литературы, которого я списал с моего приятеля Берта Тодда.

      — Раз уж мы заговорили об американской литературе, то как вы оцениваете сегодняшний уровень художественной прозы в Америке?

      — Этот вопрос немножко к невежде. Я не могу сказать, что я очень хорошо знаю американскую литературу. Я и современную русскую литературу не очень хорошо знаю.

      В любом случае пора таких крупных писателей как Хемингуэй, Сэлинджер, Стейнбек и, конечно, самого гениального американского писателя Фолкнера прошла давно. Потом наступило время писателей второго ряда, таких как Апдайк, Чивер, Сол Бэллоу, Меламед. Сейчас мало появляется таких имен, которые, как сказал Пастернак, услышали бы будущего зов.

      — Нередко приходится слышать, что времена художественной литературы постепенно уходят. Василий Аксенов, например, говорил мне, что художественная литература уже не является властителем дум, она все больше вытесняется литературой познавательной, биографической, даже философской, непростой для чтения.

      Действительно, зайдите в любой крупный книжный магазин. На самом видном месте лежат не романы, а книги тех самых жанров, о которых говорил Василий Аксенов.

      — Не согласен с мыслями об умирании художественной литературы. В свое время Василий Аксенов участвовал в европейской дискуссии, если не ошибаюсь, было это в 1968 году. Писатели со всей Европы съехались в Ленинград и обсуждали модную еще тогда тему «Конец романа». Там был Эренбург, а из молодых Аксенов. Это было несколько десятилетий назад, но конец романа не наступил. Романы продолжают выходить. Что касается того, что снизился интерес к роману, с этим я согласен. Я уже сравнивал тиражи романов и публицистики. Особенно велик интерес к биографической литературе. Сотая биография Наполеона, не знаю, какая по счету биография Дизраэли, даже биография Бога.

      Мы живем в мире массовой культуры, где есть телевизор, где есть Интернет, приходиться соревноваться.
      Литературу хоронили всегда. А того, кого преждевременно хоронят, тот дольше живет. После той ленинградской дискуссии были созданы прекрасные книги. Тем же самым Аксеновым, кстати.
      Питер Акройс, английский писатель, потрясающе пишет на историческом материале. Прекрасна последняя его вещь про Сократа.

      — А какой разнообразный писатель англичанин Кен Фоллет, которого в Америке издают очень много. По-моему, в мире трудно сейчас найти писателя, который бы так успешно работал в разных жанрах, от исторического до детективного.

      — Каждый из нас может назвать любимых романистов. Я уверен, что роман еще проживет. Лично я приложу для этого все усилия. Я сейчас пишу полудокументальный роман о человеке, похожем на Бродского. В романной форме хочу представить великую судьбу. Издатель предлагал жанр биографии, но я отказался, мне не схватить этот образ. А в свободном жанре романа больше возможностей.

      К сожалению, на исходе время рассказов и рассказчиков. Роман — это кирпич, за который можно получить хорошие деньги. А рассказ, увы, все реже на литературном рынке.

      — Вы часто издаетесь сейчас в России. Туда не просто попасть на книжный рынок. Раньше там было популярно все, что издавалось здесь. Теперь чтобы приобрести известность здесь, надо сначала стать читаемым в России. Чем вы берете, может быть, эпатажем? В данном случае, я ничего негативного в это слово не вкладываю.

      — Набоков замечательно про «Лолиту» говорил. Конечно, успех этой книги связан с сюжетом. Педофил, девочка-нимфеточка. Но он добавлял — «я надеюсь, что те, кто в роман заглянули, нашли в нем что-то еще».

      В Петербурге был издан большой том моего избранного., в том числе «Роман с эпиграфами». Один из критиков писал: кто купит сейчас книгу с названием «Роман с эпиграфами»? А вот «Три еврея» купят. «Три русских» не купят. И «Три казаха» не купят. А «Три мушкетера» купят.
      Да, элемент эпатажности, скандальности есть. Но когда я писал эти романы, я не о скандале думал, а о том, чтобы высказать истину.
      В книге «Довлатов вверх ногами» элементы скандальности есть. Это как бы Довлатов наизнанку. Там есть пикантные подробности. Но не ради таких подробностей я это писал. Как говорил Тынянов, я начинаю там, где кончается документ.
      Моя книга, представленная на Букеровскую премию, «Семейные тайны», казалось бы исторический роман, но о самой что ни есть современности. Роман трагический.
      Есть понятие драмы, а есть понятие трагедии. Меня драма не интересует. В драме люди все про себя знают и если совершают какие-то ошибки и преступления, то абсолютно по знанию. Меня интересуют трагедии человеческие, которые касаются судьбы. Люди совершенно про себя не знают, они совершают поступки по незнанию. Так происходит с Гамлетом, царем Эдипом, с братьями Карамазовыми Я называю высокие образцы. Конечно, я им даже в подметки не гожусь. Но равняться надо только на высокие образцы, на настоящую литературу. Она занимается судьбой человека, то есть его трагедией, а не драмой. Есть, конечно, и такая литература. Но я привержен прозе, которая занимается трагедией.

      — Вы сделали себе во многом имя на документальных книгах о видных людях из нашего прошлого. А сейчас таких фигур, которые бы привлекли ваше внимание, нет?

      — Немножко к политике интерес у меня поостыл. Он меркантильно поостыл. Одно, когда получаешь по моим совковым понятиям, огромные фантастические гонорары за книги об Андропове, Ельцине и Горбачеве, а другое, когда тебе предлагают сейчас совсем небольшие суммы. Не в этом, конечно, только дело. Интерес к России пропал. Путин, может, ничуть не менее интересная фигура, чем Андропов, Горбачев или Ельцин, хотя все-таки менее интересная с моей точки зрения. Но все равно он возглавляет страну, которая менее интересна, чем раньше. К счастью, она перестала быть империей зла, но потеряла лица необщее выражение. Сейчас у нее лицо, которое узнаваемо, это искаженное лицо демократической страны. Она — еще не настоящая демократия. Так что в ближайших планах книг о политике у меня нет.

      — Не зарекайтесь, может завтра блеснет молния и вас осенит какой-нибудь замысел. Кстати, читателей, наверное заинтересует, где можно приобрести ваши книги.

      — Они есть в книжных магазинах. Можно и позвонить мне. 718-896-3717. Когда я назвал как-то этот телефон Бродскому, он стал записывать, а потом сказал, что не будет записывать. Я удивился, почему. Он мне сказал, что очень легко запомнить: четыре последние цифры — главные цифры в советской истории. У меня этот телефон был два года до этого и я не замечал этого. И никто не замечал. Вот какой глаз был у Иосифа Бродского...