Женщины в его жизни

Опубликовано: 1 февраля 2009 г.
Рубрики:

*Рассказ завоевал третье место на Третьем конкурсе рассказа журнала "Чайка"


В сущности, каждый человек достоин жалости.

- Представь, - говорит Гольдинский, - ты готовишься, скажем, к шахматной игре: изучаешь дебюты, анализируешь партии выдающихся мастеров прошлого, занимаешься общефизической подготовкой...

"Это аллегория", - понимаю я.

- Вспоминаешь собственные успешные... гм... комбинации, встречи и ошибки...

Гольдинский зануден.

- Не чавкай, - говорю я. - И при чем тут шахматы? Я же спросил тебя про Верку.

Гольдинский пережевывает пищу тщательно. Это полезно для здоровья.

- И вот игра начинается, - говорит он. - Пожатие рук, время пошло. Первый, малозначительный ход, начинающий, впрочем, борьбу по всему полю - развитие отношений, то есть, фигур... слабые и сильные поля, жертва качества за инициативу, скрытые угрозы... Ты делаешь нормальные, естественные ходы и вдруг понимаешь, что твое положение очень тяжелое.

- Почему?

Гольдинский улыбается. В этой улыбке - отражение тягот всей тысячелетней истории нашего народа.

- Неожиданно выясняется, - говорит Гольдинский, - что вы играете не в шахматы, а в городки.

Мы встречаемся с ним каждую пятницу вот уже два года. Поэтому я к нему немного привык.

- Городки? - спрашиваю я. - Почему городки?

- Если бы я знал, - вздыхает Гольдинский. - Но понятно, что ход конем с ж-один на эф-три, вполне приемлемый для шахмат, с точки зрения городошного спорта выглядит нелепо. Зрители смотрят на тебя как на сумасшедшего. Про партнера я уже не говорю.

Я заканчиваю свой ланч раньше и внимательно смотрю на Гольдинского. Что-то он полысел в последнее время.

- В общем, мы с Веркой расстались.

Музыка, из-за которой мы собственно и ходим в этот китайский ресторан, обрывается.

- Тут есть несколько вариантов, - говорю я. - Можно подать протест в шахматную федерацию. Можно всерьез заняться городками, чтобы продолжить борьбу. Можно...

Гольдинский меня перебивает.

- Можно сделать вид, что так и должно быть: один играет в шахматы, другой - в городки. Но у городошника преимущество - бита в руках. А у шахматиста только мощь интеллекта.

Гольдинский с уважением поглаживает лысину.

- Мы расстались с Веркой, - говорит он и улыбается. - Стоит ли жаловаться... гневить Того, Кто Устанавливает Правила. В молодости я встречал человека и думал: "А ведь когда-нибудь я обязательно увижу его в последний раз. Понимаешь, в последний...". Сейчас это, конечно, стерлось, - добавляет он как бы с сожалением.

Гольдинский, оказывается, был женат, и на удивление долго. Узнал я об этом случайно.

Дело в том, что Гольдинский писал роман. В одну из наших первых пятниц он неожиданно принес пухлую папку, перевязанную розовым бантом. Я согласился не пачкать листы жирными пятнами, и на таких приемлемых условиях получил рукопись на неделю.

Это был удивительный роман. Действие переносилось из страны в страну, из одной исторической эпохи в другую. Герой, в блестящих чертах которого не было, казалось, ничего от автора, изящно разъяснял сложные философские теории, устройство технических аппаратов будущего, таинственные загадки прошлого.

Роман был наполнен непонятными аллюзиями и ссылками на незнакомых мне исторических личностей. Язык его, аккуратный и изысканный, был несколько суховат.

В общем, я был потрясен.

Только одна сюжетная линия показалась мне выбивающейся из общей структуры произведения: когда после очередных путешествий герой возвращался к своей жене, то описание ее недостатков и стиля поведения сопровождалось грубо-эмоциональными выражениями или, наоборот, занудно-меланхолическим завыванием. Казалось, эти строки писал другой человек.

Иногда просто шло несколько страниц нецензурных ругательств без каких бы то ни было литературных вкраплений.

- Здесь ты, пожалуй, переборщил, - сказал я, показывая Гольдинскому одну из подобных страниц.

- Но ведь она такая стерва, - ответил Гольдинский, и удивления на его лице было больше, чем любых других чувств. - Такая стерва...

Жена Гольдинского жила в другой стране. Даже на другом континенте - в немецком городе Кельне. Если бы они находились ближе друг к другу, это было бы опасно для обоих.

- После каждого телефонного разговора с ней, - говорит Гольдинский, - у меня бьется сердце в висках.

Сейчас вид у него еще более вялый, чем обычно. Осень. Осенняя пора тяжело действует на таких аккуратистов, как Гольдинский: есть какой-то непорядок в беспомощном круженье желтых листьев, в надутых ветром щеках луж, в низких, будто разломанных, облаках.

Здесь, в китайском ресторанчике, ничего этого не видно. Вежливые официанты улыбаются нам, постоянным посетителям, широко и радостно.

- Все это фальшь, игра, - произносит Гольдинский, - но пусть лучше мне притворно улыбаются, чем искренне говорят, что я мерзавец и шкаф.

- Шкаф? - переспрашиваю я и осекаюсь. Гольдинскому может быть обидно, что я не удивился слову "мерзавец".

- Шкаф, - подтверждает он, - Шкаф, набитый чем-то - я не разобрал, чем. К счастью, была плохая слышимость.

Жену Гольдинский вспоминает все чаще.

Благодаря одному из разговоров с ней Гольдинский приобрел дом.

Он решил разбогатеть, пусть медленно, но с большой степенью вероятности.

Поэтому он купил акции IBM.

Гольдинскиий открыл счет в фирме, которая позволяла совершать все финансовые операции на бирже самостоятельно, со своего компьютера. Не сомневаюсь, что он изучил множество материалов, прежде чем выбрал время для покупки. Не учел он только одного - в это же время ему на работу позвонила жена. (Вот что я заметил - всех своих подруг Гольдинский называет по имени - Верка, Танька, Нинка, - а вот имя жены, причем, бывшей, даже не произносит. "Звонила жена", - просто говорит он, и улыбается при этом... Осень, осень).

Так вот, позвонила жена. Скандал начался легко и уверенно.

- Можешь себе представить, - говорит Гольдинский, - что я видел на экране своего терминала.

"Он чавкает, - думаю я, - странно: ест аккуратно и чавкает. За два года я не могу привыкнуть к этому. Странно".

- Вместо ста акций я купил тысячу. Набрал лишний ноль, понимаешь.

Вечером, дома, Гольдинский ужаснулся еще одной своей ошибке - вместо ценных бумаг солидной корпорации он приобрел акции расположенной в техасской дыре мелкой компании, которая производила скрепки, точилки и календарики с изображениями красоток, обнаженных до максимально допустимых существующим законом пределов.

Символ этой компании от IBM отличался лишь на одну букву, и разгоряченный Гольдинский перепутал.

На следуюший день на работу Гольдинский не пошел. Биржа обычно открывается в девять тридцать. Избавиться от техасской компании надо как можно раньше.

Гольдинский сидел у своего компьютера и смотрел на часы.

В девять двадцать пять позвонила жена. Гольдинский сразу сказал, что ни сил, ни желания, ни времени скандалить у него сегодня нет, но жена что-то ответила...

В ресторане мы сидим всегда за одним и тем же и столиком. Гольдинский берет одно и то же - курицу с овощами. И вообще, тут ничего не меняется. Развешенные по стенам картины напоминают о постоянстве и спокойствии - лебеди в пруду, рисовые поля, лунная дорожка...

Недавно появился еще один сюжет - обнаженная девушка обнимается с бледным и тоже неодетым юношей. Детали картины, правда, скрыты в ночи.

- Они в экстазе, - спокойно говорит Гольдинский. - Но смотри, как умиротворены их лица.

- Любовь - это высшая мудрость, - он поглаживает лысину, - хотя и довольно низкое занятие.

Нас любят в этом китайском ресторане. Мы даем щедрые чаевые.

- У этой музыки - ты чувствуешь - запах мандаринов.

Мне не хочется ничего отвечать. И не надо - Гольдинскому сейчас не нужен собеседник - он сам будет перебрасывать мостик от одной своей мысли к другой, пока не окажется на качающемся мостике через немецкую реку Рейн и не сорвется в привычную пропасть.

С женой он познакомился на первом курсе.

Сказать, что к тому времени он не знал о тайне отношений между мужчиной и женщиной, было бы неверно: во-первых, разве кто-нибудь может похвастаться тем, что полностью постиг эту тайну, а, во-вторых, были ведь у Гольдинского какие-то отличницы, по английскому и по литературе, и после свиданий с ними - Гольдинский описал это в своем романе - все тело героя горело, будто после душа.

Для чистоплотного Гольдинского это высшая степень похвалы - думаю, что отношения зашли далеко.

Однако Гольдинский был отягощен необоснованными иллюзиями, ненужным джентльменством и невнятными желаниями.

Все многообразие духовной жизни сводится, как выяснилось, к монотонным с эстетической точки зрения способам получения немыслимого наслаждения. По крайней мере, так написал Гольдинский в своем романе - возможно, по другому поводу.

В тот день, когда Гольдинский в самый первый раз позвал жену к себе домой, и они лежали, обнявшись, голые и беззащитные - у Того, Кто Устанавливает Правила, видно, было много свободного времени, и он обратил на них внимание.

Так или иначе, но Гольдинский попал под обаяние жены как под трактор.

- Так вот, в девять двадцать пять позвонила жена. Мы проругались с ней до четверти одиннадцатого, - сказал Гольдинский. - Знаешь, бывают такие моменты, когда время летит незаметно.

- Потом я положил трубку. Ну, не положил, а бросил... - Гольдинский улыбается. - И сразу, как только смог, посмотрел на свои акции.

Гольдинский рассказывает это уже не в первый раз. Я знаю, что случилось: техасскую компанию купил промышленный гигант, которому как раз не хватало скрепок. Или, скорее, календариков.

Акционеры (а их оказалось очень мало) увеличили капитал в два с половиной раза. Акции компании подскочили мгновенно.

Сообщение о промышленном гиганте пришло рано утром. Если бы Гольдинский продал свои акции до разговора с женой, а не после, он бы не заработал в этот день сто тысяч долларов - сумму, достаточную для первого взноса на покупку дома.

Это получилось случайно, вопреки логике. Правила какой игры должен был нарушить Гольдинский, чтобы ему так повезло?

Причем повезло вдвойне. Слухи о промышленном гиганте оказались ложными. В тот же день цена акций опустилась на прежний уровень, а потом еще ниже.

- Повезло, - говорит Гольдинский. - Как будто я бежал в толпе марафонцев по Бруклинскому мосту... Вдруг налетел ветер, ураган... Подхватил меня и перенес на другую сторону моста... А всех остальных сбросил в воду. Впрочем, повезло ли?

Однажды ночью Гольдинского разбудил беспрерывный стук в дверь. То есть, не разбудил - Гольдинский не спал, потому что ждал телефонного звонка - но все же...

На пороге купленного из-за невероятного стечения обстоятельств нового дома стояла нервно шепчущая что-то на английском совершенно голая женщина. Рассказывая об этом, Гольдинский, впрочем, употребил более нейтральное слово "нагая".

И вообще, он сделал упор на английский язык этой женщины. (Когда мы приехали в эту страну, то делили людей не на мужчин и женщин, а на своих и чужих - американцев и русских... или на белых и черных - как в шахматах.) Женщина поблескивала на фоне луны.

Гольдинский впустил нагую гостью в гостиную. Он тоже был неспокоен - в это время его дочка (от жены, конечно) была в воздухе. Дочка летела не от Гольдинского и не к нему, но обещала позвонить, как только доберется. Первый в жизни самостоятельный полет. Следующий будет к Гольдинскому. Они так договорились, но Гольдинский все же не был в этом уверен.

Женщина объяснила, что она живет в соседнем доме и что сбежала от мужа, который совершенно безосновательно извел ее ревностью, а сейчас грозится убить и ее, и вымышленного любовника.

Одежду она не попросила, наверное, постеснялась. Гольдинский предложил ей халат. Тут как раз ворвался муж - с ружьем, естественно.

Женщина завизжала.

Совершенно некстати Гольдинский вспомнил название пьесы Погодина "Человек с ружьем", а потом Ленина и, вообще, всю свою жизнь - оловянных солдатиков, октябрят, кошку Мурку, школу, институт, первый поцелуй, первый скандал... всю жизнь - так обычно бывает в конце, говорят знающие люди.

Муж нагой женщины был пьян и много говорил. Его английский был в тот момент непонятен Гольдинскому.

- Положите ружье, - сказал Гольдинский по-русски. - Я сейчас все объясню. Это недоразумение.

Тогда его собеседник выстрелил.

Женщина опять завизжала.

- Подумать только, - говорит мне Гольдинский, - на каких-нибудь пять... ну, шесть метров ближе и...

Он вздыхает и улыбается.

- Я бы имел возможность задавать какие угодно вопросы Тому, Кто Устанавливает Правила... Насчет стрельбы в эндшпиле тоже... Одна пуля попала в телевизор.

- А другая? - спрашиваю я.

- Она не выпущена, - говорит Гольдинский, - пока не выпущена, я имею в виду.

Соседка, восхищенная его мужеством, теперь приходит к нему часто и готова на все. Ее мужа посадили в тюрьму, где он вел себя хорошо, и его выпустили. Дочка Гольдинского позвонила сразу - ее первый полет прошел нормально. Она совсем выросла, дочка, подумать только. Когда-то Гольдинский учил ее играть в шахматы, и она проявляла к этому способности, только не любила проигрывать - вдруг объявляла, что они играют в поддавки.

Муж соседки снова дома, а она приходит к Гольдинскому, говорит ему по-английски невероятные слова и любуется, как он ест. Гольдинский ждет второго выстрела и нового звонка.

- Жена спросила, мол, неужели нашлась женщина, которая считает меня мужественным...

Гольдинский улыбается не так, как всегда.

Мы встречаемся с ним каждую пятницу в китайском ресторане вот уже три года. Опять осень. Звучит мягкая музыка. Гольдинский ест курицу с овощами. Я рассматриваю картины на стенах. Той, на которой влюбленная пара - нигде нет, как будто никогда и не было.