В первый день той войны, о начале которой они еще ничего не знали, Давид и Мила проснулись рано. Не спалось. Быстро собрались и вышли на прогулку. Они всегда старались совершать ее в шаббатний день рано утром, пока город еще спит, а большинство жителей нежатся в постели, досматривая ночной сериал, о содержании которого порой забывают сразу после пробуждения.
Прогулка вокруг их небольшого городка, расположенного на севере страны, совсем недалеко, в каких-то плюс-минус 12-15-ти км от границы трех государств: Ливана, Сирии и Иордании, всегда была для них приятным и полезным для здоровья занятием. Два в одном флаконе? Нет, все-таки больше: удовольствие, спорт, единение с природой и возможность отвлечься от жизненных реалий, которые далеко не всегда радовали…
Все, как всегда. Окрестности города утопали в зелени пальм, олив, эвкалиптов, ливанских кедров, акаций и праздничной тишине. Этот шабат совпал с религиозным праздником Симхат Тора (праздник получения народом Израиля Торы). Проникающая в каждую клеточку тела, уставшего от многомесячной жары, утренняя свежесть разбавлялась хоровым пением наглых индийских кольчатых попугаев, перелетающих стайками с одного дерева на другое, длиннохвостых скворцов, изящных приний, общительных бюльбюлей, национальных птиц Израиля - ярких хохлатых удодов.
Давид и Мила очень любили эти ранние прогулки и старались никогда не пропускать их без уважительных причин.
Пройдя половину пути, Давид предложил жене заскочить по дороге в строящийся дом дочери и зятя, полюбопытствовать, как продвигаются работы. Не успели они зайти в совсем недавно возведенную коробку здания, как Давид услышал, что на телефон пришло сообщение. Взглянул на телефон — из моацы (местный совет). Странно: в такой день, когда большинство израильтян вообще не берут в руки телефоны, идут в синагогу, дочитывают последнюю главу книги Везот-ха-браха (конец Второзакония), в этот один из самых веселых еврейских праздников, кому-то в местном совете надумалось рассылать жителям какие-то сообщения — подумал Давид и решил не открывать сообщение, чтобы не разрушать идиллию.
— Это кто? — спросила Мила.
— Да местный совет что-то хочет.
— Посмотри, — настояла Мила, — а вдруг что-то важное.
— Да что может быть такого суперважного в шабат и праздник… Ладно…
Давид с недовольным видом достал из сумочки, пристегнутой к предплечью, телефон, открыл и стал читать вслух.
Мэрия сообщала, что в связи с событиями на юге страны, на севере Израиля после выяснения в армии и согласования с ней, обстановка остается спокойной, никаких угроз для жителей севера нет. В случае изменения обстановки население будет уведомлено заранее.
— Что за черт? Что опять происходит на юге? — произнес Давид. — Наверняка из Газы запустили ракеты. Неймется им, ведь у нас праздник, вот ведь нужно обязательно нагадить… Идем домой, посмотрим новости.
Минут через 15 зашли в дом и сразу включили телевизор. Картинка в телевизоре повергла в шок. На экране в прямом эфире в городе Сдерот из джипа террористы расстреливали из установленного на кузове крупнокалиберного пулемета, автоматов и гранатомётов мирных жителей, попавших в поле зрения, и проезжающие мимо машины. Речь уже шла о захвате нескольких кибуцев, мошавов (поселений) и захвате заложников.
Пытавшийся бравировать своими поверхностными знаниями, военный корреспондент убеждал граждан, что ничего страшного не происходит, сейчас мол прибудет армия и наведет порядок, максимум полчаса — и все вернется на круги своя. Но новости менялись с головокружительной быстротой и совсем не в ту сторону, о которой только что вещал "наследник Ванги". В половине седьмого утра Израиль подвергся массированной атаке тысяч террористов, произошло более ста прорывов заградительного забора на границе с Газой, а вслед за ними в проломы хлынули "мирные жители", вооруженные не только автоматами, но лопатами, топорами, ножами. Тысячи ракет полетели на центр и на юг Израиля, парапланы, морской десант. Атаке подвергались одновременно военные и гражданские объекты с целью их захвата. До 32 поселений и городов одновременно оказались под ударами. Сотни жертв, повальные расстрелы мирных жителей, поголовные акты вандализма и физического насилия, грабеж и захват в заложники мирных граждан. Обо всем этом стало известно чуть позже...
Мерзкий, липкий, сладковато тошнотворный запах смерти стал обволакивать Израиль. Его явственно ощущали те, кто, освобождая кибуцы и поселения, увидел всю ужасающую картину происшедших в них событий. Они очищали цветущие совсем недавно оазисы от нелюдей, устроивших вакханалию смерти и полное удовлетворение своих низменных потребностей, основанных на чувствах ненависти, зависти, собственной неполноценности и религиозного фанатизма. Многие не выдерживали, их психика не могла переварить все это, и они покидали эти места, чтобы не стать дополнительной обузой для тех, кто занимался по долгу своей профессиональной деятельности тем, чтобы устранить хоть в какой-то мере следы этого ужаса. И их никто не упрекал за это. Все понимали, что человеческая психика индивидуальна и у каждого есть своя граница, шагнув за которую, человек уже никогда не вернется в свое изначальное состояние.
И даже через полгода после того, как поселения были освобождены и зачищены, этот запах не исчез и многие из тех, кто был там сразу после освобождения, посещая эти места, вновь ощущал его.
Город, в котором жили Давид и Мила, оставался в стороне от войны только два дня. Первая сирена прозвучала 10 октября. Тогда Хизбалла выпустила залп ракет по северу Израиля и одна из систем ПРО сработала вблизи города. Сообщалось как минимум об одной перехваченной цели.
С первого дня войны жители севера ожидали возможного физического вторжения со стороны Ливана и Сирии. Обстановка была непонятная, опасность проникновения террористов нависла черной тучей над севером, особенно над жителями близлежащих к границе населенных пунктов. И после многочисленных обстрелов началась эвакуация прилежащих к границе поселений...
В маленьком городке тоже происходили изменения привычного уклада жизни. Возле входа в полицейский участок появился импровизированный опорный пункт из бетона с накинутыми сверху мешками с песком, за которым мог спрятаться только один человек. Там теперь и нес постоянное дежурство полицейский, вооруженный автоматом, пистолетом и в бронежилете. Давид, проходя мимо, невольно задумывался, надолго ли хватит этого опорного пункта с одним полицейским для защиты здания от проникновения? Сколько минут реально этот парень с автоматом сможет противостоять атаке хорошо вооруженных террористов? Было понятно, что его основная функция — предупредить и принять на себя первый удар…
В городе появились военные, их разместили в старом здании матнаса (дом культуры). Там тоже появился пост у входа. Горожане с каким-то внутренним облегчением приветствовали появление в городе военных, но как оказалось, это было не боевое подразделение, а служба тыла, то есть солдаты, не обученные вести какие-либо боевые действия, и у них были совершенно другие цели и задачи.
А еще возле пешеходной дорожки, возле трассы, соединяющей город с другими населенными пунктами, появились несколько укреплений из мешков с песком. Видимо, каким-то очень "умным" военачальником предполагалось, что кто-то сможет, укрывшись за ними, вести бой с едущими по дороге силами противника.
В городе увеличили отряд самообороны из прошедших армейскую службу, раздали оружие и стали проводить регулярные учения на случай проникновения в город тех, кого не звали. Люди продолжали работать, ходить по магазинам, решать свои внутренние проблемы, находясь в ожидании ставших уже постоянными, ракетных обстрелов.
Прошла неделя. Давид и Мила, несмотря на войну, сирены и обстрелы, собрались рано утром на свою привычную шаббатнюю прогулку. Они шли тем же маршрутом, что и в прошлый раз. Они как раз прошли мимо старого матнаса, в котором располагались тыловики, и Давид с горечью в очередной раз убедился, что они, наверное, крепко спят, даже не выставив никого для охраны и наблюдения. "Ничему не учатся и не делают никаких выводов,"— подумал Давид, проходя мимо здания матнаса и выходя с женой на большую пустующую автомобильную стоянку, на противоположной стороне которой одиноко стоял армейский автобус. За стоянкой начиналась пешеходная тропа, которая и опоясывала большую часть города со всех сторон.
Не успели они пройти метров двадцать по территории никем не охраняемой стоянки, как Давид заметил въезжающий на нее с противоположный стороны автомобиль. Из его окон торчали головы людей, которые махали руками и что-то кричали в их сторону. Через несколько секунд до Давида с Линой донеслись отголоски ярко выраженного арабского акцента. Автомобиль стал замедлять ход по мере приближения к ним. Жестикуляция и агрессивные реплики становились все громче и явственней.
Давид не знал арабский, но многие выражения, фразы, ругательства за годы жизни в Израиле научился понимать и даже иногда, в определенных жизненных обстоятельствах, применял. Мила же просто сразу почувствовала облако ненависти, исходившее от орущих из окон старенького "Мицубиси" и обволакивающее их, идущих навстречу.
В автомобиле находилось пятеро, они вели себя крайне агрессивно, выкрикивая всевозможные угрозы и ругательства.
Давид почувствовал реальную угрозу, исходящую от едущих в автомобиле арабов, и, как следствие, моментальный прилив адреналина и начинающий образовываться ледяной холодок в желудке. За свою долгую жизнь он давно научился подавлять в себе чувство безудержного страха. Давид знал, что страх никуда не девается, надо просто заставить себя сделать его не главным, а второстепенным, а вместо этого сконцентрировать внимание на опасности и использовать адреналин как допинг, придающий силы и позволяющий быстро и ясно мыслить. И он интуитивно принял, наверное, самое правильное решение на тот момент: не останавливаться, не поворачиваться в их сторону, делать вид, что они ничего не слышат, не видят, не понимают и просто идут по своим делам.
У Милы же все задрожало внутри и страх стал сковывать тело, ноги стали ватными. Но она сумела преодолеть себя, последовав примеру Давида, шла молча, несмотря на проезжающий мимо автомобиль и орущих в нем арабов. Время для нее словно замерло, зрение сузилось, а крики из машины стали ей почти не слышны…Крики и угрозы только усиливались.
Давид понял, что ситуация на грани…
Как только машина оказалась позади них, он подумал, что им повезло, угроза миновала, и сейчас они уедут, и на этом все закончится… Но машина остановилась.
Давиду с Милой предстояло пройти еще метров сто через всю стоянку, чтобы в конце ее в левом углу подняться по небольшой лестничке и выйти на пешеходную дорожку вдоль трассы.
Но у сидящих в машине были другие планы. Пройдя метров пятьдесят, Давид заметил боковым зрением, что автомобиль очень медленно развернулся и, не ускоряясь, проехал по площадке и остановился за армейским автобусом, чуть впереди них.
Давид вновь ощутил приток адреналина и очень нехорошее предчувствие: идти назад поздно, надо продолжать путь, уже нет выбора. Мила, увидев, что машина вернулась, почувствовала, как земля уходит из-под ног….
Как только любители пеших прогулок прошли мимо автобуса, арабы дружно повыскакивали из машины, громко и безжалостно хлопая дверьми. Боковым зрением Давид успел заметить, что один из пассажиров, вынул из кармана предмет, на мгновение блеснувший в утренних лучах восходящего солнца. Ему был хорошо знаком этот блеск. И тут он услышал характерный щелчок. Сомнений больше не было. Да, это пистолет. Арабы стали между собой громко ругаться.
В этот миг Давид ощутил леденящий запах смерти. Это был тот запах, который он вдыхал не один раз за свою долгую армейскую службу в боевых частях.
Адреналин больше не выделялся. Мозг работал четко и ясно как хорошо смазанный и отрегулированный механизм, и он прекрасно понимал, что безоружен и не в состоянии противостоять им…
Давид пропустил Милу вперед и пошел за ней следом, метрах в трех позади, стараясь сохранять дистанцию… В голове его было одно желание: прикрыть собой жену, довести ее хотя бы до лестницы и дать шанс на спасение.
Давид прожил долгую жизнь, в которой ему приходилось не раз сталкиваться с прямой угрозой жизни. Но в тех случаях у него была возможность для маневра, защиты, принятия решения. А сейчас у него уже не было больше никакой возможности для маневра. Перед ним шел самый близкий ему человек, за которого он отвечал прежде всего перед самим собой. Одному всегда проще, ведь ты отвечаешь только за себя и все твои инстинкты направлены на спасение самого себя. А тут уже не до инстинктов, и вообще ни до чего, кроме как закрыть своим телом...и предоставить ей, пусть это будет хоть самой маленькой возможностью, шанс выжить…
Мила, увидев остановившуюся перед ними машину, из которой повыскакивали арабы, ощутила, как каждую клеточку ее тела пронизывают насквозь иглы страха. Она мгновенно осознала, что она сама и муж, который для нее всегда был надежной опорой, в этой ситуации не в состоянии противостоять этому жуткому, липкому ужасу, который мгновенно заполнил все пространство позади них. Правда, сначала она не слышала ничего, звуки отсутствовали в ее сознании, ей просто хотелось спрятаться куда-нибудь, провалиться сквозь землю. Ноги налились свинцом и каждый шаг давался ей с огромным трудом.
Но как только муж встал позади нее, ее страх за себя переключился на него. Она вдруг осознала, что он идет позади, чтобы прикрыть своим телом ее от того ужаса, который расположился за их спинами. Она не видит преследователей, но кожей ощущает их взгляды, направленные на его спину. Она не слышит их ругань между собой, в ее голове тишина, которую вытесняет теперь только страх за мужа и за себя. Ее страх раздвоился, и она уже не в состоянии управлять им. Потом страх переместил все ее внимание на мужа. Она слышала каждый его шаг за ее спиной, и вся сжималась от страха, от страшного ожидания, что он в любой миг может прерваться звуком выстрела или ударом ножа.
Она понимала, что надо прислушиваться к каждому шагу мужа и идти с ним в одном ритме. Ни в коем случае нельзя ускоряться, это спровоцирует их… Нельзя оборачиваться, это тоже спровоцирует их. Но почему он так медленно движется? Ей казалось, что они стоят на месте.
— Давид, что ты тащишься? — не выдержав, спросила она шепотом, не оборачиваясь.
— Я иду за тобой. Иди немножко быстрее, и я пойду как ты.
В какой-то момент ее слух обострился до предела, она слышит его дыхание, шорох его одежды, и эти звуки сейчас важнее для нее всех ранее услышанных от него слов любви. Она осознает, что он прикрывает ее, чтобы умереть первым и хоть на мгновение продлить ее жизнь. Она не думает о своем спасении без него… Впереди себя она видит только узкий коридор их жизней, сузившийся до одной точки, уходящей в бесконечность…
Спина Давида превратилась в один сплошной оголенный нерв, который в любой момент ждал выстрела. С одной стороны, инстинктивно хотелось вжать голову в плечи, раствориться, исчезнуть, но он ни на секунду не позволяет этой мысли завладеть им. Он расправляет плечи, старается закрыть собой все возможное пространство, чтобы защитить свое солнце, счастье всей его жизни, идущее впереди него. И думает только о том, чтобы не упасть от первого выстрела, успеть крикнуть "беги", продолжить свой путь, дав ей возможность спастись…
До лестницы оставалось примерно пять метров, когда Давид услышал стук закрывающихся дверей. Машина рванула с места, тишину разрядил визг от прокручиваемых об асфальт шин. Давид все еще не верил собственным ушам и боялся обернуться и увидеть мчавшуюся назад машину или оставшихся на месте арабов.
Только поднявшись по лестнице наверх, оказавшись на пешеходной дорожке, они позволили себе обернуться. Они увидели, что старая "Мицубиси" с пассажирами исчезла, а к стоянке издалека не спеша подъезжала полицейская машина с включенными сигнальными огнями, которые, наверно, и заметили те, кто совсем недавно жаждал оставить после себя на этом месте запах смерти.
Добавить комментарий