Много лет Софья Иосифовна Кугель была личным секретарем поэта Льва Озерова, помогала ему в работе, участвовала во всех его общественных делах и начинаниях. Озеров всегда был в центре литературного процесса, сопроводил не одну книжку начинающих и маститых авторов своим предисловием, откликался на все значимые события. У Софьи Кугель скопилось огромное количество «артефактов» - стихов, автографов, посвящений поэта. Ее архив содержит множество интересных публикаций. Сегодня мы публикуем статью Софьи Кугель памяти Льва Озерова и несколько материалов из ее бездонного архива.
Редакция
На клочке бумаги остались мелко наискосок написанные строчки: «Сны свои не досмотрел, /Не доделал сотни дел, / Жизнь свою не дожил….» Итог, подведенный на излете дней человеком, который неутомимо и плодотворно трудился всю жизнь, оставил огромное литературное наследие. Роковая болезнь безжалостно перечеркнула все его замечательные творческие планы, рассчитанные, пожалуй, еще на одну долгую жизнь.
Поэт, критик, издатель, профессор Литературного института, блистательный толкователь лирики Золотого и Серебряного веков, знаток и пропагандист советской поэзии, Лев Адольфович Озеров был одним из старейшин русской словесности.
Слагать стихи ему было так же естественно, как дышать или ходить. И при этом им сказано: «Каждое стихотворение – неожиданность. Ожиданием неожиданности предстает день поэта. Со стороны это кажется привлекательным и даже таинственным. Но это – адова работа. Круглосуточная вахта. Да еще у самого сердца».
Лев Озеров вошел в русскую литературу не только своим творчеством. Литературоведы отмечают, что после Валерия Брюсова и Павла Антокольского никто из поэтов минувшего столетия не сделал столько для того, чтобы не им сказанное поэтическое слово пришло к читателям и дошло до них. Ему потребовалось приложить немало усилий, чтобы мы узнали Михаила Зенкевича, Петра Семынина, Георгия Оболдуева, Александра Кочеткова. Он первый в 1959 году после долгих лет замалчивания опубликовал в «Литературной газете» статью о поэзии Ахматовой – «прорывом блокады» назвала ее Анна Андреевна. После смерти Пастернака по собственной инициативе он подготовил первое научное издание его стихов. Издал написанные «в стол» стихи И. Сельвинского из заветной «синей папки». Основал «Устную библиотеку поэта» и в течение почти тридцати лет провел триста вечеров, дав возможность тремстам авторам, многих из которых в те времена не печатали, донести свое слово до любителей поэзии. Был автором увлекательных радиопередач, организаторам юбилейных вечеров поэтов.
После кончины Л.А. его близкие издали задуманную им, но еще незавершенную книгу «Портреты без рам» - пятьдесят документально-поэтических и графических зарисовок современников (писателей, поэтов, художников, музыкантов), с которыми он общался близко или мимолетно. Эта книга - не мемуары, это книга горьких свидетельств об эпохе, в которую довелось жить: «…По зеркально-паркетному полу, / Как по минному полю иду».
Неутомимый просветитель, Лев Озеров служил только русской словесности, не примыкая ни к каким группировкам. В память о нем написано много статей и воспоминаний его соратниками-литераторами. В них высокая оценка творчества Льва Адольфовича во всех его ипостасях, прекрасные, несомненно искренние, слова о нем, в том числе такие:
«… Литературное его наследие весомо. На счету его много добрых дел. Позади – многолетнее прошлое мастера, безупречное и плодоносное».
Льва Адольфовича не стало 18 марта 1996 года. Ниже публикуется посвященная его памяти статья Е.А. Евтушенко (газета «Вечерняя Москва», 3 апреля 1996 г.)
Кто знал свой день? Кто знал свой час?
Евгений ЕВТУШЕНКО
В заголовок этой подборки сама собой спрыгнула строка из неотразимо обаятельного стихотворения Льва Озерова. Вот это стихотворение целиком:
В парах рассветного тумана
Я часто слышал: Рано! Рано!
Теперь, когда темно и звездно,
Я часто слышу: Поздно! Поздно!
Как незаметны переходы
От «рано» к «поздно»! Кто из нас
Сумел вернуть былые годы?
Кто знал свой день?
Кто знал свой час?
1995
Тем, кто исповедует сомнительную теорию о том, что лучшие стихи пишутся в юности, невозможно представить, что эти стихи чистые, очаровательные, воздушные, как тополиный пух, стихи - написаны восьмидесятилетним поэтом незадолго до смерти, несмотря на его возраст, все равно преждевременной. Перед вами цикл посмертных стихов Льва Озерова, но каким молодым ощущением драгоценности жизни светится почти каждая строка. Конечно, в них есть горечь разочарований, но не потерян юношеский дар беспрестанно очаровываться. Не так давно я был ошеломлен целой страницей графических и психологически точных портретов, набросанных Озеровым в жанре верлибра, - особенно хорош был портрет Шостаковича. И все это тоже было написано под восемьдесят лет! Впрочем, я сам сказал: «Нет лет», - и как естественно это срифмовалось!
Я полюбил стихи Озерова с его ранней книги «Ливень», откуда впервые узнал о трагедии Бабьего Яра. «Я пришел к тебе, Бабий Яр, значит возраст у горя есть, значит, я немыслимо стар – на столетья считать, не счесть».
Не было бы озеровского стихотворения, не было бы и моего. Озеров, уроженец Киева, в 34-м году стал студентом знаменитого ИФЛИ, сблизился с Асеевым, Заболоцким, Антокольским, Луговским. Имя его в кругу таких «расчисленных светил» было затенено их сверканием, но вот многие строчки гуляли из уст в уста. «Талантам надо помогать, бездарности пробьются сами», - однажды сыронизировал он. Сам Лев Адольфович никогда ничьей помощи не выпрашивал, а вот помогал многим. В 1950 году это именно он разыскал в груде «самотека» присланное мною из алтайской геологоразведочной экспедиции стихотворение и напечатал его как бы «на вырост». Потом, бывало, мы полемизировали, но никогда не теряли дружеской близости, которая выше взаимокомплиментарной, тусовочной показухи. Он был блистательным знатоком Фета, Тютчева, Баратынского, составил книгу Пастернака в серии «Библиотека Поэта», помог бесчисленному количеству молодых пробиться с первыми стихами.
Он любил поэзию всепоглощающе, и она благодарно ответила ему взаимностью, не покинув его даже за гранью восьмидесяти лет. Доказательство тому - этот мудрый, но не тяжеловесный, а написанный как бы без усилий, воздушный цикл. Сегодняшний день, сегодняшний час – это и есть время для этих стихов. Но и завтрашний час – тоже.
Лев ОЗЕРОВ
***
Искрометная Марина,
Сумеречный Владислав.
Нас поэзия мирила
С нарушеньем всяких прав.
.
Нарушенье? Это дело.
Прав? И не было, и нет.
Но поэзия сумела
Даровать нам целый свет.
Полногласье океана,
Трепет звезд, глядящих вниз,
Проницательная Анна,
Расточительный Борис.
Нарушенье? Наше право –
И обязанность при том.
Для одних писанье- слава,
Для других, увы дурдом.
Звезд мерцающая роспись,
Изумрудный мир полян,
Неисповедимый Осип,
Пристальный Максимилиан.
На итог еще не ясен,
Хоть, наверное, велик.
Главное – у нас в запасе
Неизвестный черновик.
1995
***
Я презираю дух бахвальства,
Который втерся на Парнас,
Иное дело у начальства –
Огромный у него запас
Нахальства, превышенья власти,
Самодовольства. А у нас
Другие приняты начала,
Столетьями иная стать.
Как сатанински одичала
Так дурно пишущая рать!
Орет, с гитар срывает струны,
Свинцовыми локтями прет
И на рожон и на трибуны
Непривлекательный народ.
Я презираю бражку эту.
Нет, у меня устав иной.
Негоже, не к лицу поэту
Водиться с этакой шпаной.
1994
***
Какою линией певучей
Любовь свою, не знаю сам,
Тебе одной, на всякий случай
Я без оглядки передам.
Чтоб линия вилась и пела,
И пела и вилась вокруг
Твоей судьбы, души и тела,
Вокруг груди, и ног, и рук.
Какою линией волнистой
Мне обозначить нас с тобой,
Идущих этой волглой, мглистой
Тропой, что названа судьбой.
Подчас душевность нас спасала,
Она губила нас порой.
И линия вилась сначала,
И пела в сутеми сырой.
Какой бы ни была певучей
Та линия, любовь свою
Тебе одной на всякий случай
Безмолвно я передаю.
1994
***
Если дождь переходит в снег,
Если снег переходит в лед,
Это светлые дни для всех,
Человечен такой переход.
Современники страшных дел,
Соплеменники странных лиц,
Мы изведали беспредел
В казематах, в стенах больниц.
Разве можно, чтоб каждый год
Нес нагрузку трех и пяти?
Для каких же таких свобод
Море крови должны мы пройти?
***
Мы уходим. Вы нас прозевали.
Нас прошляпили в недобрый час.
Оправдаться сможете? Едва ли.
Как всегда, вам будет не до нас.
Мы уходим. Ваша неудача
В том, что вы печетесь о себе,
От желанья славы, чуть не плача,
О своей расчетливой судьбе.
Нет прощенья. Не найти названья
Вашему бездушью. День суров.
Мы уходим. Тихо. Без прощанья.
Мастера словесных дел – без слов.
1994
Маркиш
(Из книги «Портреты без рам»)
Увидав его,
Вы могли бы сказать,
Что видели Байрона:
Честь, достоинство, стать,
Печальная красота.
Он поднимал голову
И, опустив веки,
Читал, словно пел.
У него был свой Чайльд-Гарольд,
Свой Дон-Жуан,
Свой Деппо.
Он писал поэмы,
Подчас огромные,
У него не было грехов,
Кроме одного –
Он писал на идиш.
Но он мог выражать себя
Только на идиш.
И только за это он был посажен в тюрьму,
И только за это он был расстрелян.
Все это знали,
Но об этом не принято
Говорить вслух
И писать черным по белому.
Говорили и писали: умер.
Просто умер.
Понимаете – просто умер.
Зачем волновать народ?
Есть Волынь на земле.
На Волыни – Полонное.
Это детство его,
Это дед Шимон-Бер,
Это хедер, а дальше –
Хорист, репетитор, поденщик,
Рабочий на виноградниках,
Рядовой солдат и конторщик,
Но он не любит цифирь,
А любит безмерность, -
На обороте банковских счетов
Появляются стихотворные строки.
Отсутствующим взглядом
Этот мечтатель
Впивается не в лица просителей,
А в Галактику.
Много поздней в беглой беседе:
- Вы держите крепко былинку в руке,
А я держу шар земной.
Грандиозное я приемлю,
Впрочем, и ваша былинка со мной.
Мы долго не виделись.
Я увидел его на портрете Лабаса.
- Это он, он,
Это Маркиш, он ждет рокового часа,
Хотя долгожительствовать рожден.
На ярой его роковой красоте
Отсвет заката.
Яркость истаивает в глухой темноте,
Откуда никто не знает возврата.
Вдова наводила справки о муже,
О его архиве, забранном при аресте.
Вдова прошла по длинным коридорам,
Седьмого этажа,
Тем коридорам, по которым
Давно прошла его душа.
Ей доставалось прежде:
Приемная, окошко, передачи.
А здесь теперь она по приглашенью.
Генерал Борисоглебский
Галантно говорит ей:
- Вы догадываетесь, зачем я побеспокоил вас?
- Нет. Слушаю.
- Могу сообщить,
Что муж ваш реабилитирован.
- Где он?
Фраза была приготовлена и обкатана:
- Он расстрелян врагами народа.
Генерал предложил вдове Маркиша
Заготовленный стакан воды.
- Хочу прочитать его дело.
- Но ведь вы не юрист.
- Где могила мужа?
- Нет у него могилы...
Прошло еще время,
И вот телефонный звонок:
- За нами должок,
Говорят из КГБ,
Из финансового отдела.
- Какой должок?
Вы вернули мне деньги,
Которые я передавала мужу,
Но которые он не получил.
Пауза. Вдох. Выдох.
- Вам причитается за зубы.
- Какие зубы?
- За золотые коронки.
Не своим голосом
Вдова закричала.
Выбежали люди в коридор
И подхватили ее,
Упавшую им на руки.
Белизна и безмолвие обморока.
А телефонная трубка
На витом проводе,
Шаря по стене,
Раскачивалась как маятник,
Отсчитывая наше гиблое время.
Добавить комментарий