Урок начинался в пять. Вера заранее убрала ковёр и освободила центр гостиной от мебели. До прихода Габриеля оставалось совсем немного времени. Последние приготовления. Вера торопливо приводила себя в порядок. Волновалась. Глянула ещё разок в зеркало. Отметила, что вид удовлетворительный. Села на стул и замерла в ожидании.
Раздался вызов по домофону. Вера встрепенулась, пульс участился, румянец вспыхнул.
Габриель вошёл в лифт. Треск электронного замка на входной двери не утихал. Он улыбнулся – Вера всегда перебарщивала, держа кнопку домофона слишком долго, будто за дверью стоит рота солдат.
Учитель танцев Габриель был значительно моложе Веры – худощав, подтянут, спина прямая, походка легкая.
После взаимного обмена формальными вежливыми фразами и улыбками Габриель принял исходную позицию, приглашая Веру на танец. Пальцами левой руки он слегка касался спины ученицы, в правой держал короткопалую мозолистую ладонь Веры. Несмотря на малые габариты, ладонь Веры напоминала ему грубую клешню аргентинского дяди Диего, которую тот не раз прикладывал к заднице Габи за непослушание. Габриель не держал обиды на дядю. Да и как можно обижаться на того, кто давно почил? Своих детей у дяди Диего не было и, вероятно, поэтому он проявлял чрезмерный интерес к судьбе Габриеля. Ему хотелось видеть племянника обладателем мужественной профессии, а не танцором. Будучи «под мухой», дядя клеймил позором племянника и от расстройства «заливал за воротник» больше положенного. Умер Диего от цирроза печени, так что в полной мере можно считать, что Габи внёс свой неосознанный, но весомый вклад в преждевременный уход родного дяди.
Габриель давно переехал в штаты, обамериканился и не вспоминал дядю, пока не встретил Веру. Теперь каждый раз, когда он касался её натруженной руки, в памяти невольно возникал образ его аргентинского дядюшки.
Шаг вперёд, в сторону, назад – раз-два-три-четыре, раз-два-три-четыре. Едва уловимый терпкий запах парфюма, исходящий от Габриеля, опьянял Веру. От прикосновений к маэстро у нее началось лёгкое головокружение. Она двигалась неуклюже, не попадая в ритм.
Пара вычерчивала квадрат за квадратом до тех пор, пока Габриель не почувствовал, что зажатость ученицы прошла, и можно усложнить танец.
Танцоры то расходились, то сближались, касаясь друг друга. С каждым па Вера обретала свободу, двигаясь всё раскованнее и непринуждённее. Она ощутила эмоциональный подъём и прилив нежности к учителю. Эх, если бы можно было по-настоящему прижаться, броситься ему на шею, – так бы и задушила! От волнения Вера опять сбилась. Отругала себя и сосредоточилась.
На танго Вера попала случайно – сосед посоветовал. Пожилой, толстый и одинокий, он иногда стучал Вере в дверь, с шахматной доской подмышкой и бутылкой Каберне Совиньон в руке. Как мужчина сосед не представлял никакого интереса – ни фигуры, ни рожи, и пахло от него безнадёгой. Кроме жалости, никаких чувств он у Веры не вызывал. В один из вечеров, когда партия подходила к концу, а бутылка была выпита и звучало «Bésame bésame mucho...», Вера призналась, что танцевать любит больше, чем играть в шахматы. Но он не воспользовался её приглашением на «белый танец», подтвердив свою бесперспективность в качестве кавалера. Однако как друг оказался полезен – выудил из кармана визитку «Танго без границ» - и передал её Вере. Этим необдуманным поступком он лишил себя её общества.
Вера увлеклась аргентинским танго, и постепенно увлечение переросло в страсть. Новый день ещё не начался, а она уже думала о том, как пройдёт урок, что надеть в клуб, кто будет. Все дела затачивались под расписание танцев. Даже когда трубу в кухне прорвало и ей сказали: «Ждите до завтра», она поставила условие, чтобы пришли до полудня, а потом – извините: мастер-класс. Ремонтники пришли рано. А не пришли бы – еще неизвестно, стала бы она их ждать.
Постоянного партнёра у Веры не было, о бойфренде и говорить не приходится. Попробуй найди такого. Шанс невелик, если не сказать, ничтожен. Вера пришла к выводу, что мужчины-танцоры встречаются редко – как композиторы, академики и бронтозавры. Через год в радиусе двадцати пяти миль Вера знала всех, кто более или менее умеет танцевать аргентинское танго. Среди них были экземпляры «ничегосебе» и «ничегоособенного» – и те и другие при жёнах. Но это никак не убавило энтузиазма Веры. В конце концов её цель – танго, а не знакомство. Конечно, если бы объявился такой тангольеро, то не возражала бы, но пока нет такого и не предвидится.
Вера влюбилась в Габриеля сразу – смуглый кудрявый брюнет с мягким тембром голоса, невысокий, но ладный, похожий, скорее, на молдаванина, чем на аргентинца. Для Веры он был эталоном мужской грации. Покоритель женских сердец, конкистадор – он не приплыл, а прилетел из Аргентины.
И действительно, однажды Габриель сошёл с трапа авиалайнера, а Вера ждала его с букетом алых роз. От переизбытка счастья она проснулась, так и не досмотрев, чем закончилась их встреча. Сон этот не давал Вере покоя, в голову лезла романтическая нелепица, хотелось любви с поцелуями и всем остальным, давно позабытым. Как правило, это происходило, когда объект её обожания находился поблизости. Вот и сегодня в первые минуты урока она совершенно потеряла голову.
И как его жена не ревнует? У меня бы крыша съехала. Каждый день баб вертит. Рехнуться можно, если думать об этом! Хотя, может, она думает и сходит с ума… или, пожалуй, привыкла. А вот я – нет! Узнала, что мой подлец гуляет – сразу подала на развод. А уж он умолял! Но кобелиное нутро не переделать. Клятвы, обещания, ползанья на коленках – всё это пустое. Месяц-два был паинькой, а потом опять за старое. Кобель – он и есть кобель. Габриель не из этой породы. Разменивать себя не будет – жену любит. Видела их вместе. За ручки держатся. Неужели она его не ревнует? Ведь если ревности нет, то и любви нет. Так ведь? Впрочем, у всех по-разному. Бывает, что супруги на людях как голубки, а на деле – кто знает, что может скрываться за благополучным фасадом?
Эти не совсем правильные мысли докучали Вере.
Сходи Вера к психологу, он бы растолковал, что ей не хватает мужского внимания, что она хочет, чтобы Габриель видел в ней женщину, а не просто очередную дуру, выкладывающую деньги за удовольствие потанцевать. Как любой влюблённой женщине, Вере казалось, что Габриель чересчур сух с ней, а его излишняя корректность лишь подчёркивала эти её подозрения. Тот факт, что Габриель вёл себя со всеми партнёршами одинаково ровно, не позволяя себе даже маленького флирта, будто он и не мужчина вовсе, а манекен, примирял Веру с таким положением вещей. Она не ревновала.
И всё же она – не все, она – другая. Эх, не был бы Габриель моложе, вела бы я себя иначе. Попробовала бы увлечь его собой, – сетовала про себя Вера. Красавицей не была, но в молодости зажечь мужчину умела. Была в ней этакая чертовщинка, от которой мужики просто вспыхивали от страсти. Только победы эти в прошлой жизни.
Дожила! На морду лица в зеркало смотреть не хочется. Если носить обувь пятьдесят лет – верх потрескается, стопчется каблук, отлетит подошва. Закономерный процесс. Что о людях говорить? Хотя больше сорока мне никто не даёт.
По утрам Вера с закрытыми глазами проделывала водные процедуры. Закончит - и уж потом открывает глаза, чтобы подкраситься.
Блеклой молью на улицу не выйдешь.
Габриель задавал темп. Опытный танцор. За долгие годы, проведённые на танцполе, он хорошо изучил женщин – их внимание, влюблённость – всё это он сотни раз испытывал на себе. Ему было достаточно одного танца, чтобы безошибочно охарактеризовать партнёршу – с огоньком она или без, львица или скромный чижик, замужем или самодостаточная феминистка, скупая или щедрая, умная или пустой фантик, пусть и блестящий… Не был бы Габриель профессионалом, если бы допускал интрижки с партнёршами. Он научился держать их на жёстком «поводке» – не сближаться, но и не отпускать. Многое знал про женщин, вся жизнь Габриеля прошла среди них. Вот и про Веру всё понимал.
Её взволнованная сдержанность и боязнь поставить его в неловкое положение, располагали Габриеля к этой русской женщине с натруженными мозолистыми ладонями.
Он знал, что она тяжело работает на уборках домов, чтобы оплатить его уроки. Уборка дома занимает в среднем шесть часов, за это она получает сто долларов. Час занятий с ним стоит тоже сто долларов. Шесть часов тяжёлого труда против одного часа, проведённого с ним. Он ценил это. И всегда заканчивал урок на десять минут позже – другим ученицам он дарил только пять.
Уже через два года Вера танцевала лучше многих женщин, даже более молодых. Её популярность на танцполе среди кавалеров росла. Женщины завистливо косились, и Вера с чувством превосходства ловила на себе их взгляды.
Габриель вёл её уверенно, не торопясь, давая возможность не ошибиться. Постепенно он усложнял танец – очо вперёд, очо назад, очо кортадо… упс! Едва напольное зеркало не задели – места в гостиной маловато. Вера ножкой обвила бедро учителя, задрожала и от охватившего её блаженства задержалась чуть дольше положенного.
Но как быстро истекло время урока! Габриель подвёл ученицу к исходной позиции и замер, давая понять, что урок окончен.
Вера посмотрела на часы. Они протанцевали лишних десять минут. Всегда десять. Не больше и не меньше.
Габриель хвалил Веру. Комплименты, как и дополнительное время, – составная бизнеса. Даже если бы она запиналась, он не оставил бы её без похвалы. Но в данном случае Габриель не кривил душой – Вера действительно от раза к разу прибавляла в мастерстве.
– Как обычно? Вторник? В пять?
– Да.
Дверь за Габриелем закрылась. Вера присела на стул, почувствовав, как навалилась усталость. Ноги окаменели, спину не разогнуть, не встать – будто на плечи бетонную плиту взгромоздили.
С шести утра на ногах. Уборка дома, с которой Вера обычно управлялась за четыре с половиной часа, заняла у неё семь часов.
Всё чаще Вера стала замечать, что тормозит. Как бы ни старалась, как бы ни подгоняла себя – выходило медленно.
Да уж, – стрекоза, да не та. Вон «булочки» какие наела, шевелить быстро ими не выходит. Надо видосик на память снять, пока танцуется, а то «булочки» растут, как на дрожжах, скоро в камеру не войдут.
Выросла Вера на Колыме в посёлке Спорный – вспоминала о крае родном с содроганием.
На центральной улице – по факту, и единственной – располагались школа, кинотеатр, бараки и четыре дома из шлакоблоков, заселённые вольнонаёмной элитой – инженерно-техническими работниками.
Мама Веры – Клавдия Чижова – родом из удмуртской деревни, в Спорном работала кладовщицей продовольственной базы. А до Колымы вкалывала на лесоповале. Шёл тогда сорок пятый год, и было Клаве девятнадцать. Война кончилась, кинули клич Колыму осваивать.
Хуже лесоповала не будет, плюс паспорт выдадут – без него никуда. Колыма, так Колыма – всё лучше, чем крепостной тут пропадать, – рассудила Клава.
Здесь на Колыме Клавдия Чижова повстречала ссыльного – Петра Сергеевича Нагаева, русского, сильно пьющего слесаря-механика шестого разряда. Работал он на автозаводе по ремонту грузовых машин. На большой земле у него осталась семья, но вторая на Колыме не возбранялась – рождаемость партией приветствовалась, рабочие руки стране нужны.
От этого союза родилась Вера.
Народ колымский жил в бараках, построенных из лиственницы. Меж досок клали торф вместо утеплителя, снаружи оббивали стены дранкой, обмазывали глиной с песком. Зимой в лютые морозы всё одно бараки промерзали – иней блестел на внутренних стенах. По нужде ходили на ведро за шторку. Ни горячей, ни холодной воды в бараках не было. Воду привозила «водовозка».
Из всех детских развлечений Вере запомнились качели. Зимой детвора раскачивалась на них до самого верха, спрыгивала и бухалась в сугробы.
На Новый год детям раздавали подарки – яблочко и мандарин. За них Вера готова была удавиться.
Ссыльные и вольнонаёмные ничем друг от друга не отличались.
Запомнились Вере двое. Первая – Катя-морячка – осела в Спорном после лагеря. Играла на гитаре, пела блатные песни, курила Беломор, любила мужиков. Вела себя как королевна, – какого хотела, того мужика и имела. Никто из бывших пальцем её не тронул за отворот-поворот. Второй – Козловский – бывший белый офицер. Сапоги, галифе, гимнастерка, седой, красивый – белая кость, как в кино. Вере он казался старым, а было ему тогда, может, лет пятьдесят. Катька-морячка уважала Козловского. Не раз видела их вместе. Но любви меж ними не было – точно! Весь Спорный за ними следил.
Отец Веры выпивал. Случалось, бил маму, бывало и до крови. Тогда Клавдия хватала Верку в охапку и бежала в мороз через улицу к соседям.
Неудивительно, что для Веры примером для подражания стала Катька-морячка, а не мать-жертва.
После восьмого класса уехала Вера в Ижевск, поступила в медицинское училище.
Первая любовь Веры – Володя, студент-заочник. Целовались, но не по-настоящему. Замуж звал, Вера не пошла – не того калибра Вовчик оказался, простоват и не красавец.
После окончания училища поступила в Казанский химико-технологический институт. Химию знала и любила. По распределению уехала на Урал, немногим отличавшийся от Колымы. Общага от института, общага от химкомбината. Потом замужество, хрущёвка, карьера, погоня за дефицитами, рождение дочери. Доросла до заведующей лабораторией. Личная жизнь не сложилась. Муж-красавец оказался бабником. Развелись. Пять лет встречалась с женатым, замуж звал – не пошла. Семью разрушать не хотела, мужа уводить – грех, а у больной жены увести – грех двойной. Зажила Вера свободно, без обязательств, без жертв и признаний в вечной любви. Встречалась. Разнообразила жизнь, западая на красивых мужчин. Характер имела волевой и твёрдый – вылитая Катя-морячка.
Заурядная жизнь Веры не предвещала перемен. Никакая Америка не светилась на горизонте, и никогда она о ней не думала.
Получилось случайно. Дочь вышла замуж за русского еврея и эмигрировала с ним в Америку. А после получения американского гражданства забрала Веру.
Поначалу Вера жаловалась институтской подруге: «В Америке мужиков нормальных нет, дефицит. А те, что есть, – то ли женщин боятся, то ли кастрированные. И все толстые-претолстые, ткни – и жир из них польётся. Влюбиться не в кого. А в остальном – красота. В Ижевске я б картошку выращивала да по грибы ходила, а не танго аргентинское танцевала».
О том, что она мыла унитазы, умолчала. Перчатками пользовалась, но не уберечь руки от химии. Да и что их беречь? Она этими руками столько мужской работы за свою жизнь переделала: ремонты квартир, шпаклёвка, покраска, облицовка, гвоздь вбить, плитку положить. Недавно приобрела в комиссионке столик на изогнутых ножках – где подклеила, где подкрутила, покрыла морилкой тёмно-бордового цвета. Получился – вуаля! – антиквариат эпохи Людовика XV. Руки Веры не боялись физического труда, их пролетарско-крестьянское происхождение не предполагало превращения в мягкие аристократические лапки. Никакими маникюрами не поможешь, да и не по карману каждую неделю по салонам бегать.
Казалось, откуда? Отчего у Веры такая страсть к танго? Колыма, Урал – климат для танго не подходящий – а вон как бывает! Может, её мама тоже не прочь была бы закружиться в вихре танго, да только совсем другие вихри разметали жизнь Клавдии Чижовой.
За маму, за всё, что не пришлось, за всё, что не сбылось, за всё то, чего никогда не было и не будет, танцевала Вера. Танцевала и не задумывалась, откуда у неё такая любовь к танго.
В ней сочетались кошачья нежность и колымская суровость, чувственность и неприятие телячьих нежностей – всех этих «уси-пуси».
Танцевальный вечер проходил в холле пресвитерианской церкви, ди-джей был какой-то унылый, тормозил вечер паузами. Мужчин было так мало, что женщины танцевали друг с другом. Прям Шерочка с Машерочкой, – думала Вера.
Габриель обещал прийти, но без гарантий. Вера все глаза проглядела. Скучала. Ждала. От созерцания входной двери её отвлёк кавалер, старенький дедок. Пригласил на танец. Вёл Веру хорошо, но ножкой шаркал, – правду сказать, еле волочил ножку. Да так медленно, что совсем ей было неинтересно – танец умирающего лебедя, прости Господи. Вера, конечно, вида не подала, поблагодарила, книксен сделала – сроду не делала, а тут присела из уважения к возрасту кавалера – ему ж лет под сто будет. Хотела уже домой пойти, как нарисовался «принц индусский». Это Вера его так про себя назвала. Танцевать не умеет, но красивый, высокий – под метр девяносто, на лицо совсем не чёрный, интеллигентный и стеснительный. Стали танцевать. Красоты одной мало, надо уметь хоть что-то, а он не пойми в какую сторону идёт – попробуй подстройся. Остановилась Вера, чистый полководец Кутузов, и давай индуса уму-разуму учить – как он должен торсом своим богатым распоряжаться. А с английским у Веры слабенько, опять же волнение – в общем перепутала и вместо «положить руки на грудь», сказала «ноги». Так и вышло: «хочу, мол, положить тебе ноги на грудь», но дошло до неё, что сморозила глупость. И давай хохотать. А индус и бровью не повёл. Так Вера и осталась в неведении – понял её «принц индусский» или нет. Позже рассказала Вера эту историю подруге, на что та резюмировала: «Да, они это любят».
В тот вечер Вера Габриеля не дождалась. От ожидания и скуки разболелась голова.
Ночью ей привиделся кошмар: танцует она с незнакомцем, ритмично так выходит, правильно. И всё хорошо, вот только он головой крутит, глядит всё по сторонам, вроде как высматривает кого-то. Неуважение какое – взялся даму вести, так будь с ней! Разозлилась, взяла, да и наступила ему на ногу. Придавила каблучком смачно, чтоб головой не вертел. Так он рассвирепел, чёрная шесть на холке вздыбилась – зверьзверем. И душить её начал. От ужаса Вера проснулась. Шея от его лапищ ныла. Лица его не помнила. Да и было ли лицо? А если и было, то под маской спрятал. Характер у Веры нордический, но заснуть так и не смогла – провалялась, пока будильник не зазвонил. Душ приняла, взбодрилась, обозвала себя маразматичкой и выкинула приснившуюся белиберду из головы.
День за днём, танец за танцем, уборка за уборкой, жизнь летит… и не всё ж одним кошмарам по ночам сниться, бывают и хорошие сны… Играли милонгу. Габриель крепко прижимал Веру к себе и она, склонив голову, улыбалась, прикасаясь к его небритой щеке. Они двигались стремительно, с каждым тактом быстрее и быстрее, так что у неё закружилась голова, и от головокружения она проснулась. Но открывать глаза и вставать ей не хотелось – смаковала приятное сновидение.
Заработка Вере едва хватало на репетитора, на платья, на специальную обувь – на всём экономила, но деньги таяли, как снег по весне. Приходилось предпринимать разного рода ухищрения, чтобы обновить гардероб, – не гнушалась покупать платья в секонд-хенде, а потом перешивать. Могла пустить платье на юбку или блузку. В изобретательности Вере не откажешь. Главное – цвет и материал качественный, а уж подогнать, сшить задуманное не проблема, так как была она мастерица. Но не на всём можно экономить, на нижнем белье и обуви – нельзя. Вера и не мелочилась, с отложенных денег приобрела две пары танцевальной обуви лучших брендов – Tangolero и Regina. Удобно, и гарантия, что каблук не подведёт. Только дилетант думает, что в танцах нет травматизма, каблуки летят – ноги ломают. Не каждый день, но случается. Если обувь – это необходимость, то нижнее бельё для женщины – то же, что для мужчины галстук, часы и ботинки. Отличие лишь в том, что мужчины выпячивают свой декор, а женщины скрывают, но делают это таким образом, что мужчины не могут глаз оторвать.
Сегодня Вера второпях не тот лифчик надела, и в самый неподходящий момент застёжка возьми и лопни – сокровище вывалилось чуть не до пояса. Партнёр оказался тактичный – бровью не повёл, не дрогнул, приблизил Веру к себе, прикрыл от посторонних глаз.
Может ему приятно было к незакамуфлированным грудям прикасаться? О том Вера не спросила.
Знакомая по танцам успокоила.
– Вера, не переживай. Тут у одной резинка от трусов лопнула. Трусы слетели, так она виду не подала, перешагнула и дальше танцевала, а в конце партнёр её так подвёл, что трусы оказались между ними – она их и подхватила. Так у неё в тот вечер отбоя от кавалеров не было.
Что ж это за трусы такие винтажные с резинкой? – подумала Вера, но промолчала. В туалете лифчик застегнула, трусы перепроверила – на месте ли?
– Смотри-смотри, что я говорила, на тебя нацелился, глаз не сводит, летит сокол.
Случайное совпадение или нет, но в тот вечер Вера действительно была у кавалеров нарасхват.
Закончился урок – как же они сегодня здорово танцевали! Без остановки, будто заводные. Будто связали их одной верёвочкой – вдох глубокий, шаг-выдох, шаг-выдох, и ещё один – синхронно, слажено, как никогда раньше. Кажется сегодня их сердца бились, как одно целое. Габриель водил Веру легко и непринуждённо, едва уловимый поворот его торса – и её ноги сами ступают в указанном им направлении.
Как же приятно подчиняться партнёру и чувствовать себя женщиной!
Вера и не заметила, что время урока истекло. Габриель, как всегда, подарил ей дополнительных десять минут.
– Габриель, – голос Веры был вкрадчив и тих. – У меня сегодня день рождения. Сколько, не спрашивай.
– О! Поздравляю! Ты прекрасно выглядишь для своих девятнадцати.
– Спасибо, но мне сорок пять, – скинула Вера себе десятку, – не откажи за моё здоровье выпить бокал вина.
Пока Габриель соображал, как вежливо ретироваться, Вера наполнила бокалы и накрыла стол. Отказать у Габриеля не хватило духу.
К удивлению Веры, он быстро захмелел. Громче обычного говорил, после второго бокала разошёлся вовсю, разрушая романтический настрой Веры.
Как он хорош, когда танцует. Ему говорить совсем не надо, а тем более, так громко.
Образ несравненного Габриеля распадался с каждой громко произнесённой им фразой. Алкоголь губительно влиял на него. Он как-то внезапно быстро упился. С непривычки, – нашла Вера оправдание.
– Габриель, тебе надо отдохнуть.
Вера взяла его за руку, и он послушно последовал за ней в спальню. Она уложила Габриеля на кровать поверх покрывала. Открыла окно, ворвался холодный ноябрьский воздух. Вера достала чёрный «петушок» и натянула Габриелю на голову, чтобы не замёрз. Всё-таки южанин. Себе накинула на плечи шаль. Закурила сигарету. В небе стояла яркая луна, в её отблесках Габриель в чёрном костюме и чёрной шапочке напоминал Вере водолаза.
– Не холодно?
– Нет. Я – окей.
– Тебе знаешь, чего не хватает?
– Чего?
– Ласт. Ты – вылитый водолаз.
– Да, я – танцующий водолаз!
– Нет, сейчас ты водолаз, опустившийся на дно…
– Бутылки, – закончил фразу Габриель.
– Ничего, через пять минут всплывёшь.
Вера докурила, закрыла окно.
– Пошли, водолаз, чайку выпьем, а то уснёшь.
Ещё вчера Вера и представить себе не могла, что Габриель окажется в её постели. Да ещё в таком виде, что бери его хоть голыми руками – никуда не денется. Но чувства прошли, её недавние романтические фантазии казались нелепыми и смешными. Желание интимной близости улетучилось, как дым от сигареты, которую она только что докурила.
Чай пили в тишине, и только настенные часы, привезённые из России, мерно тикали.
Надо как-то разбавить это молчание, – и только Вера подумала об этом, как внезапно Габриель застонал, схватился за стул и вытянул ноги, издавая звуки, которые можно было истолковать весьма двусмысленно.
Свело – догадалась Вера, так как сама иной раз просыпалась от судорог среди ночи. Ринулась к шкафчику, достала средство для снятия спазм в мышцах и, держа баллончик наизготовку, рявкнула.
– Штаны снимай!
Габриель беспрекословно стянул штаны. От удивления Вера выкатила глаза, будто увидела одно из семи чудес света, а может, и все сразу. Чёрные вьющиеся волосы на ногах Габриеля были столь же густы, как водоросли на морском дне. Габриель поймал удивлённый взгляд Веры и тут же натянул штаны обратно, так быстро, что она даже не успела применить целительное средство.
Жарко же ему тут в таких лосинах-то. А на Колыме было б в самый раз.
Вера никогда не обращала внимания на то, что Габриель носил рубашки только с длинным рукавом, ворот застёгивал наглухо, а шорт и футболок не видела на нём даже в смертельную жару.
– Мне лучше, лучше, – Габриель вытянул вперёд руку, как бы останавливая Веру. Ей показалось, что по лицу Габриеля прошла судорога. Нет-нет, она ошиблась – это он улыбался, а от напряжения и боли улыбка вышла кривой.
Вскоре судорога отпустила. Габриель пришёл в себя, гримаса сменилась лучезарной улыбкой, будто он выиграл приз.
– Габриель, что соседи скажут? Подумают, чем это я тут занимаюсь с молодым мужчиной? Как честный человек ты обязан на мне жениться!
– Вера как честный человек я признаюсь тебе – я женат.
– Нет уж, извини. Штаны снял? Снял. Стонал? Стонал. Как мне, порядочной женщине жить дальше?
– За танго! – поднял бокал Габриель.
– За танго! – поддержала Вера
Они чокнулись.
– Вера, мне пора, – сказал Габриель.
– Следующий вторник в пять? – спросила Вера.
Габриель, как показалось Вере, замялся.
– Вера, у меня совершенно вылетело из головы, – начал он извиняющимся тоном и запнулся.
– Что?
– Я улетаю домой в Аргентину, – сказал он.
Вера потеряла дар речи. Упавшим голосом спросила:
– Насовсем?
Габриель неопределённо пожал плечами. Возникла пауза глубиной в пропасть. Габриель дружески приобнял Веру и выскользнул за дверь.
Вера, остолбенев, переваривала случившееся.
Мы сидели весь вечер. Пили вино. Разговаривали. А он ни полусловом, ни намёком не обмолвился, что улетает. И летит не на неделю, не на две – может, навсегда. Как можно забыть и не сказать? Я лишь одна из сотни. Я для него – работа, обычная работа.
Вера не плакала, не причитала – внутри неё будто всё окаменело. Она чувствовала себя обманутой женщиной, которой изменил любимый мужчина.
Первое время мобильник Веры разрывался от звонков – её приглашали на танцевальные вечера, на показательные выступления звёздных пар, на закрытые вечеринки, её звали, звали … Но Веру будто замкнуло, она не отзывалась на приглашения – иногда танцевала дома одна – раз-два-три-четыре, раз-два-три-четыре – повторяла заученные шаги. С каждым из этих шагов обида уходила, потеря Габриеля уже не казалась ей трагедией. Волшебный мир танго возвращался, манил и будоражил её воображение. Она вспоминала Габриеля с благодарностью за чудесное время, за всё, чему он её научил.
О, как чудесно мы танцевали!
Но было что-то, что останавливало её от возвращения на танцпол. И дело было даже не в Габриеле – в конце концов она ему никто, и он не обязан был докладывать ей о своих планах – дело было в ней.
Это был заурядный день – если не брать в расчёт необъяснимое волнение, испытываемое Верой с утра. В её голове царила какая-то сумятица: дочь не звонила два дня, визит к врачу, соль закончилась, знакомая по танго смс прислала… Танго! Вера перешагнула порог квартиры, и – будто кто-то включил свет и сказал: «Мотор». Она ринулась к шкафу, достала несколько танцевальных нарядов. Выбрала броское платье темно-бордового цвета с алой розой, ни разу не надетое ею из-за его нескромности – прям Кармен какая-то. Но сегодня оно было в самый раз. Не успела растолстеть, – похвалила себя. Туфельки обула. Красота какая! Надушилась «Опиумом». Пусть мужчины с ума сходят.
В клубе Веру встретили бурно – обнимашки, целовашки – ей льстило снова оказаться в центре всеобщего внимания. Заиграла музыка. Народ затопал, задвигался, закружил по кругу. На Веру нацелились сразу двое, она наблюдала их краем глаза, интуиция подсказывала, что идут они к ней – и оба незнакомые. Новенькие. Но внезапно перед ней вырос – нет, не вырос – взошёл, подобно солнечному богу, Сантош – «индусский принц». Опередил кавалеров. Взял Веру в свои крупные мягкие руки и повёл. Вера сразу отметила, что за время её отсутствия он как танцор преуспел. Она послушно следовала за ним, выполнила несколько несложных элементов. Ей импонировало, что он не забыл о ней и на первый же танец пригласил её, а не другую женщину.
Вера напрочь забыла о Габриеле. А всё то, чему он её научил, теперь принадлежало Сантошу. Они касались друг друга в танце – ошибиться Вера не могла, что-то совершенно неуловимое возникло между ними, что-то большее, чем ощущение физической близости – какая-то приятность исходила от Сантоша. Описать её она бы не смогла, но если бы узнала, отчего эта приятность происходит, то сильно бы удивилась.
А всё дело было в её шершавых мозолистых ладонях. Они напоминали Сантошу о детстве, о палящем солнце, о большом доме отца в Бомбее, и о Сайбе – его любимой няне, у которой были такие же, как у Веры, натруженные физической работой руки.
Добавить комментарий