Поступив учиться в Тартуский университет, я со временем столкнулась с необходимостью как-то умерить аппетит и выбрать один спецкурс и один семинар для подготовки курсовых работ и, в конце концов, диплома. Поначалу я записалась на все спецкурсы и семинары, объявленные кафедрой русской литературы. Они были один интересней другого, просто глаза разбегались, и я не могла остановиться, и ходила на все. Я пропадала в университете с 8 утра и до 10 вечера. Но времени катастрофически не хватало, и надо было сделать выбор. И я выбрала спецкурс и семинар по поэзии Серебряного века, который вела и которым руководила Зара Григорьевна Минц.
Моим любимым поэтом был и остаётся Александр Блок, а Зара Григорьевна была признанным специалистом по творчеству Блока, организатором Тартуских Блоковских конференций и редактором Блоковских сборников, включавших самые значимые материалы конференций.
Итак, выбор был сделан!
Вспоминаю - и вижу перед собой нежное лицо Зары Григорьевны с правильными чертами, ее красивую голову с гладкой прической, с узлом на затылке и двумя вьющимися прядями вдоль щек - как на портретах 18-го века.
В отличие от многих красавиц, несущих свою красоту как драгоценный дар человечеству, Зара Григорьевна как будто не замечала собственной внешности.
Моя двоюродная сестра, учившаяся в Ленинградском государственном университете, вспоминала о том времени: «Лотмана я не видела никогда, хотя мы жили на даче с семьей его сестры, а вот Зару как раз видела. Она докладывала на блоковском семинаре, который вел в университете Дмитрий Евгеньевич Максимов. У нее была длинная, густая, растрепанная коса, и она докладывала со страстью»... Это тонко подмечено: к поэзии Блока, к поэтам и поэзии вообще, Зара Григорьевна относилась со страстью, а вот себя - забывала. Однажды, уже в Тартуском университете, она пришла к нам читать лекцию в юбке, надетой наизнанку... Но говорила так, что мы все забывали о том, что перед глазами, и вместе с ней погружались в другую эпоху.
Несмотря на аристократическую внешность, предполагающую взросление в неге и холе, она в ранние годы была обделена счастливым домашним бытом, прожила трудное детство и юность.
Однажды на занятиях она процитировала стихотворение Валерия Брюсова «Творчество»:
Тень несозданных созданий
Колыхается во сне,
Словно лопасти латаний
На эмалевой стене.
И сказала: «Смотрите, Брюсов создал свой мир во всех подробностях, и даже придумал несуществующие механизмы - латании». На что я возразила: «Латании — это такие пальмы с резными листьями, у моей бабушки такие есть!»
Тут я должна заметить, что позволила себе прервать преподавателя, поскольку Зара Григорьевна проводила свои семинары в очень демократической форме. Мы собирались за столиком студенческого кафе, она заказывала кофе на всех, и мы обсуждали очередную тему семинара. Каждый имел право высказаться. Зара Григорьевна поблагодарила меня, признавшись, что никогда не слыхала об этих пальмах. Видимо, в ее случае была прервана связь поколений. Объясню, почему мне так показалось.
Моя бабушка, выросшая в начале прошлого века в интеллигентной и обеспеченной семье, давшей всем пятерым детям высшее образование, сохранила из своего дореволюционного прошлого две привязанности: к шляпкам и перчаткам в любое время года - и к пальмам. В ее тесной комнате коммунальной квартиры громадные ухоженные пальмы занимали больше места, чем скромная мебель.
Пальмы были отголоском прошлого, традиционного уклада, когда в благополучных домах было принято держать вечнозеленые растения в больших напольных кадках. По-видимому, люди в окружении Зары Григорьевны не держали дома пальм.
Ее родители - оба врачи - рано ушли из жизни, она была эвакуирована со школой в Челябинск и хлебнула горя, взрослея.
По политическим причинам, из-за антисемитизма, она не смогла сразу поступить в аспирантуру, хотя с отличием окончила университет.
И потом в ее жизни было много обид и несправедливости со стороны властей, не простивших свободомыслия и дружбы с диссидентами. Ее докторская диссертация была утверждена только через 5 лет после защиты; советская власть не очень жаловала поэтов Серебряного века, а тема диссертации была «Александр Блок и русская реалистическая литература ХIХ века».
В период ее работы над диссертацией я была ее студенткой, и моя курсовая работа той поры была посвящена стиховедческому анализу переводов Блока из Байрона. Зара Григорьевна писала о поэтических переводах Блока в своей диссертации и использовала статистические данные моего анализа, за что меня поблагодарила на лекции перед всей аудиторией. Она очень уважительно относилась к студентам: это была тартусская традиция. Профессора обращались к студентам исключительно на «Вы» и называли коллегами.
Я также принимала участие в подготовке очередного «Блоковского сборника». Меня попросили помочь с вычиткой. Лаборанты кафедры и группа студентов семинара Зары Григорьевны усердно читали рукопись и исправляли всевозможные ошибки. После 9-й читки мы сочли, что работа выполнена. И тут подошла Зара Григорьевна и воскликнула: «Ой, какая смешная опечатка!», - на обложке красовалось «БОЛКОВСКИЙ СБОРНИК»! У нее был, что называется, глаз-алмаз.
После окончания университета, вернувшись к родителям в Киев, я еще некоторое время поддерживала связь с Зарой Григорьевной. У меня до сих пор сохранились ее письма, в которых мы с ней обсуждали возможную публикацию воспоминаний актрисы Л.С. Панкратовой-Ильяшенко, бывшей первой исполнительницей роли Незнакомки в пьесе Блока. Общие знакомые свели меня с этой пожилой дамой в Ужгороде, где она тогда жила. Кроме знакомства с Блоком, Лидия Ильяшенко хорошо знала Андрея Белого, была его двоюродной сестрой, и в театре играла под фамилией Бугаева (настоящая фамилия Белого - Бугаев). Зара Григорьевна надеялась включить ее воспоминания о Блоке в один из Блоковских сборников. Также она просила меня уговорить Л.С. Ильяшенко написать воспоминания об Андрее Белом. К сожалению, эти планы не осуществились. Из писем Зары Григорьевны видно, как активно она стремилась сохранить память о людях и культуре Серебряного века, как была преданна своей миссии.
К сожалению, ее жизнь закончилась трагически рано, в 63 года, и она не успела насладиться свободой после падения железного занавеса. Умерла она в Бергамо, в Италии, куда поехала лечиться.
Осмелюсь сказать, что это пример того, что называют poetic justice - побывать в конце жизни и умереть в свободной и красивейшей стране, давшей миру все самое прекрасное в искусстве.
Добавить комментарий