Следует сказать немного о «шекспировском следе» в творчестве Соловьева. Шекспироведы считают, что в своей поздней пьесе «Буря» («The Tempest») Шекспир вывел под именем белого или доброго мага Просперо Джона Ди. Шекспир был младшим современником Ди и пережил его всего лишь на восемь лет. Всеми признанный авторитет в области изучения эпохи Возрождения, Франсис Йэйтс (Frances Amelie Yates, 1899-1981) была уверена в том, что гениальный поэт был знаком с идеями Ди и относился к мистике с большим интересом – поэтому во многих его произведениях участвуют наравне с людьми и ведьмы, и феи, и волшебники.
В пьесе «Буря» властелин Милана Просперо был изгнан своим собственным братом Антонио, посажен вместе с маленькой дочерью Мирандой в утлый челн и пущен в открытое море. Стихиям и Богу было угодно, чтобы Просперо с дочкой благополучно достигли острова. Это напоминает заокеанские путешествия Колумба и других первооткрывателей эпохи Возрождения (а также «Сказку о царе Салтане» Пушкина). Остров (принято считать, что имеется в виду один из Бермудских островов) оказался обитаемым духами, которых Просперо с помощью магии покорил, и стал их властелином.
Один из духов носит имя Ариэль (Ariel), который у Шекспира назван „an aiery Spirit“, дух воздуха. В книге Франсиса Барретта «Маг» («The Magus», 1801), которой пользовались все последующие поколения оккультистов как справочником, в разделе «Каббала» в главе «Ceremonial Magic», встречается имя Ariel: „There are also four princes of the angels, which are set over the four winds, and over the four parts of the world. Michael is placed over the east-wind, Raphael over the west, Gabriel over the north, Nariel, who by some is called Ariel, is over the south. They are also assigned to the elements these, viz. to the air Cherub, to the water Tharsis, to the earth Ariel, to the fire Seraph” . Ariel входит также в список 72 ангелов, чьи имена скомбинированы учеными-каббалистами на основе библейских текстов. Следовательно, в оккультной традиции Ариэль является духом южного ветра и земли, а не духом воздуха, в качестве последнего назван Херувим. Шекспир дал этому ангелу во владение более соответствующий его имени элемент воздух: „air“ – воздух, из которого перестановкой букв получаем „аri“, а „el“ – обычный суффикс для имени ангела. То, что Шекспир применил эту систему создания имен ангелов к английскому языку, ставит его в ряды христианских каббалистов.
На заколдованном острове живет среди прочих дружелюбных духов и уродливое существо Калибан, сын злой ведьмы, заточившей Ариэля в дерево. Со злыми чарами справился белый маг Просперо, освободив Ариэля. Однажды Калибан покусился на честь маленькой Миранды и был наказан ее отцом.
Носившая по волнам путешествующих знатных итальянцев (среди них Фердинанд и Антонио) буря затихает, путешественники оказываются на заколдованном острове, и все кончается благополучно. Ариэль и все добрые духи обретают свободу, Миранда выходит замуж за полюбившегося ей Фердинанда (в рифму), Просперо возвращается в Милан, его вероломный брат Антонио раскаивается в содеянном, Калибан оставлен на острове, в одиночестве, все духи возвращаются в родные им элементы. Основной смысл эпилога, вложенного в уста Просперо – свобода, освобождение от пут, от плена, от колдовства.
„Which pierces so, that it assaults //Mercy itself, and frees all faults. //As you from crimes would pardon’d be, //Let your indulgence set me free!” (последние 4 строчки эпилога: «А потому, когда средь вас // Такие есть, которых час // И мысль раскаянья крушит, – //То пусть их голос убедит // Сидящих здесь и прочих всех // Простить мне мой пред вами грех» .
Поскольку эта пьеса впервые опубликована в 1623 г., трудно сказать, в каком именно году она была сочинена. Исследователи полагают, что это пьеса позднего периода творчества Шекспира, то есть она относится, скорее всего, ко времени после 1608 г. – года ухода из жизни Джона Ди. Как и предсказал ему ангел, он был освобожден от всех земных забот, болезней и тревог и перенесен в мир иной, населенный духами, как и заколдованный остров в пьесе Шекспира. Свой последний текст, написанный в виде диалога, или, если хотите, пьесы, наш философ тоже населил духами своих ушедших к тому времени друзей, к которым он и сам вскоре присоединился.
Шекспир «зацепил» молодого русского философа, и, вернувшись в Москву, он с восторгом присоединился к веселому кружку «шекспиристов». Более того: есть мнение, что кружок шекспиристов появился на свет благодаря ему. Молодой Владимир Соловьев настолько пропитался английским духом, что сумел вдохнуть энтузиазм в своих младших друзей, только что окончивших гимназию. Причем Шекспир для нашего философа, далекого от театральных подмосток, был чисто литературным вдохновением. Нелишне отметить, что Соловьев настолько не признавал театра, что даже знаменитая Сара Бернар нагнала на него отчаянную скуку. Но для увеселительных постановок шекспиристов, которые сравнимы с лучшими образцами юмористических скетчей, от Козьмы Пруткова до «Монти Пайтона» и обратно, Соловьев сделал исключение.
До своего прибытия в Лондон Соловьев не знал английского языка и поэтому не мог читать Шекспира в подлиннике – разве что в переводе. И вот, возможно, под влиянием своих английских знакомых, он стал брать в библиотеке Британского музея время от времени книги этого писателя. Об этом, вероятно, говорится в четверостишии из «Трех свиданий»:
«Когда же прихоти греховные внушали
Мне книгу взять «из оперы другой», –
Такие тут истории бывали,
Что я в смущеньи уходил домой».
По-видимому, Шекспир относился к «прихотям греховным», «из оперы другой» по сравнению с литературой по оккультизму.
Отмечу любопытное обстоятельство: в то время, которое Владимир Соловьев проводил в Британской библиотеке, углубляясь в мистическую премудрость, на другом берегу Атлантического океана Елена Петровна Блаватская получала телепатическим способом необходимые ей справки, касающиеся того же предмета – мистики, преимущественно эпохи Возрождения. Колонелю (полковнику) Олкотту она говорила, что ей диктует состоящий с ней в астральном контакте неизвестный «профессор». Этим «профессором», по всей вероятности, был наш в то время магистр философии, которому, несомненно, по его блестящим способностям в ближайшем будущем «светила» профессура в России. И когда он отвлекался от занимавшего ее предмета и брал в руки томик Шекспира, она прибегала к тому или иному оккультному фокусу, чтобы вернуть его к Агриппе, Рейхлину, Парацельсу, Фичино, Пико делла Мирандола, Нолану... Все время возвращаюсь я к одному и тому же пункту, кружу вокруг центральной темы моей книги, направляя внимание читателя в сторону таинственной связи между первым русским философом и первой русской теософкой. Удастся ли мне настолько осветить эту изрядно запутанную историю, чтобы убедить читателя, побудить его задуматься над этим вопросом, покажет будущее.
К кружку московских шекспиристов, оформившемуся в середине 70-х гг., принадлежали в основном выпускники Поливановской гимназии: братья Лопатины, братья Гиацинтовы, А.А. Венкстерн. Все они достойные наследники Пруткова. Они ставили шекспировские и свои, навеянные его творчеством, пьесы в частных домах и приводили неискушенных зрителей в гомерическое недоумение. Так Лев Лопатин, вероятно, из-за своего маленького роста, порой исполнял (к слову, в полном согласии с обычаем театра шекспировского времени) женские роли, как это было с ролью бородатой Элеоноры, «трапезундской девы» (прилетевшей в эту пьесу скорее всего из бессмертного романа Сервантеса), в сочиненной соединенными силами А.А. Венкстерна, В.Е. Гиацинтова и Владимира Соловьева комедии «Альсим» (1876-77).
Однажды он сыграл Яго в «Отелло», да еще как! Зрители, все больше московские профессорские семьи, потели и утирались клетчатыми платками, распространяя аромат гелиотропа, пачулей и туберозы, переглядывались и пожимали плечами. Профессорским дочерям и женам нравилось разглядывать знакомые физиономии молодых людей, забавно измененные самодельным гримом. Но был в зрительном зале по меньшей мере один человек, которого забавные выходки исполнителей (а порой и авторов сочиненных под Шекспира и Пруткова пьес) приводили в неописуемый восторг.
Он хохотал не переставая, захлебываясь, и стучал каблуками, подчас заглушая реплики актеров. Его непринужденное веселье привлекало публику на представления шекспиристов не менее самих постановок. Владимир Соловьев – вдохновитель и участник веселого кружка единомышленников, объединенных гением англичанина Вильяма Шекспира. Надо полагать, что ни прежде ни позже нашему философу не дышалось так привольно, как в этой веселой компании. Вслушайтесь в юмор его собственных стихотворных опусов – это так называемый «черный» юмор, именно в английском вкусе, лучшие образцы коего щедро разбросаны по шекспировским пьесам, оживляя действие самых душераздирающих трагедий. Вот что пишет Лев Лопатин: «Не могу здесь не упомянуть о юмористических стихотворениях Соловьева, его пародиях и шаржах, – в них он достигает такого совершенства, что к ним нельзя приравнять никаких других произведений этого рода в русской литературе, даже талантливых произведений знаменитой компании Козьмы Пруткова.
Немногим писателям удавалось так забавно играть контрастами, так непринужденно соединять торжественное с заурядным, так незаметно переходить от искренних движений лирического подъема к их карикатурному преувеличению, с таким драматическим пафосом громоздить наивные несообразности и так пронизывать эти капризные создания своего необузданного фантазирования заразительной веселостью, которая неуловимо сливается с серьезной иронией над нелепостями человеческого существования» . Вроде бы лучше не скажешь... вот только пышновато, с минимальной долей юмора. Но между Левой Лопатиным-шекспиристом и профессором Московского университета Львом Михайловичем Лопатиным, редактором журнала «Вопросы философии и психологии» и председателем Московского психологического общества (аналога, замечу, Лондонского Общества психических исследований), пролегли десятилетия. Веселость и желание подтрунивать над «нелепостями» уступили место прозе жизни. По выражению поэта, «грустно думать, что напрасно была нам молодость дана...» Вот эта-та грусть и преобладает в очерке Лопатина, написанном через десять лет после смерти друга. Все же были и другие, более веселые времена...
А вот и находка – в ранней шекспировской комедии, опубликованной в 1600 г. (год сожжения Джордано Бруно, но это произошло в Риме, а мы с вами, читатель, все еще в Лондоне, и нас это не касается, а впрочем, может быть, и касается) «A Midsummer Night’s Dream» («Сон в летнюю ночь»), несколько раз встречается смутившее некоторых комментаторов соловьевских комедий слово «медведь» («bear»), прямо перелетевшее из «A Midsummer Night’s Dream» в «Белую Лилию», имеющую подзаголовок «или сон в ночь на Покрова». Тут параллель с шекспировской фантастической комедией определенно слышна: сон – dream. Покров – церковный праздник, празднуемый 1-го октября. З.Г. Минц пишет в комментариях к «Белой лилии», что «по преданию, сны, приснившиеся на праздник Покрова (1 октября), всегда сбываются» . Таким образом, эта шуточная пьеса связана у Соловьева с его вполне нешуточной верой в его философские (софийные) построения…
В шуточной пьесе (или в феерической комедии – как у Шекспира) Владимира Соловьева в медведе скрыта Белая Лилия, которую главный герой пьесы разыскивает по всему свету. Процитирую отрывок из 3-го действия, явления 3-го.
«Мортемир и Медведь.
Голос из четвертого измерения:
Блаженства дверь
Потом – не теперь –
Откроет зверь,
Люби и верь!
Мортемир
Люблю я и верю
Вот этому зверю.
Голос из четверного измерения
All right!»
Это английское восклицание неведомого голоса, подводящее итог всей сценке, говорит в пользу шекспировского влияния. Обращает на себя внимание имя главного героя Мортемир. Английское имя собственное Mortimer существует с XIX в. Это имя обозначает в переводе с древнескандинавского языка, на котором говорили норманны, «Мертвое море». Для чего понадобилось Соловьеву переиначивать английское имя? Ясно, что Морте-мир – имя составное, как и собственное имя автора – Влади-мир. «Мир» остался на своем втором месте, или на втором плане, на первый план выдвинута часть имени «Морте-», имеющая кровное родство с латинским словом «mors, mortis» – «смерть». Итак, вместо «владей миром» (Владимир) получается «смерть или погибель миру» (Мортемир). Это, в свою очередь, отсылает нас к латинскому выражению: fiat logica, et pereat mundus! (да здравствует логика (или философия) и да погибнет мир!) Ну, а у Соловьева это превращается в «fiat Sophia (она же «Белая Лилия»), et pereat mundus!».
Если в гербе английской династии Тюдоров мы видим стилизованную розу, то герб Франции украшен по традиции лилями. Это наблюдение пригодится при попытке более или менее точной ботанической классификации того цветка, который держала в руках неведомая «ты» из поэмы «Три свидания» (1898):
«Пронизана лазурью золотистой,
В руке держа цветок нездешних стран,
Стояла ты с улыбкою лучистой,
Кивнула мне и скрылася в туман».
К слову, в геральдике имеется и медведь – например, в гербе Берлина. В современном гербе Великобритании – львы и лилии. Роза сохранилась в гербе Уэльса – Джон Ди был родом из Уэльса. И розы и лилии являются мистическими цветами. Розы по традиции символизируют любовь. Лилии – чистоту и девственность. Роза является составным элементом символа розенкрейцеров – красная роза в центре креста.
Поскольку нигде в соловьевских мистических стихах не говорится о девственности Софии, то можно предположить, что таинственная женственная фигура, явившаяся отроку Владимиру, держала в руке некое подобие розы. Стилизованные розы изображены на обеих картинах Боттичелли, на которых появляется Венера – и в «Примавере» и в «Рождении Венеры». Боттичеллиевские розы стилизованы, но вполне узнаваемы как цветки розы.
Однако вернемся к таинственному Медведю. В «мистерии-шутке» «Белая лилия» Соловьева участвуют следующие персонажи: Мортемир, Халдей, Инструмент, Сорвал, Граф Многоблюдов, Генерал Хлестаков, Сокрушенный помещик, Скептик, Неплюй-на-стол («древний мудрец»), Галактея, Альконда, Теребинда, Солнце, Птицы, Растения, Волк, Львы и тигры, Кроты, Совы, Голос из четвертого измерения, Медведь и Белая лилия. «Первое действие происходит в Петербурге. Второе – в неизвестном лесу. Третье – близ южного Тибета». Второй акт шекспировского «Сна в летнюю ночь» происходит также в лесу. А первое действие – в Афинах (имеются в виду Афины в Древней Греции), то есть в столичном городе, как и Петербург в XIX в. Акт третий заслуживает особого внимания.
Заканчается «Белая лилия», как и «Сон в летнюю ночь» стихами.
Волшебник Пак говорит:
„If we shadows have offended, //Think but this, and all is mended; //That you have but slumber here, //While these visions did appear.” («Если, вместо доброй цели, //Духи вам лишь надоели, //То мы просим об одном: //Счесть пиесу нашу сном!») .
А Соловьев дал Халдею, Инструменту, Сорвалу, Альконде, Галактее и Теребинде спеть под конец пьесы свою «Песню офитов»:
«Белую Лилию с розой,
С алою розою мы сочетаем –
Сердца пророческой грезой
Вечную истину мы обретаем.
Вещее слово скажите!
Жемчуг свой в чашу бросайте скорее!
Нашу голубку свяжите
Новыми кольцами древнего змея.
Вольному сердцу не больно.
Ей ли бояться огня Прометея?
Чистой голубке привольно
В пламенных кольцах могучего змея.
Пойте про бурные грозы:
В бурной грозе мы покой обретаем.
Белую лилию с розой,
С алою розою мы сочетаем!»
«Песня офитов», написанная в мае 1876 г., т.е. еще во время первой зарубежной поездки, предположительно в Италии или во Франции, перекочевала в «Белую лилию» с некоторыми изменениями. Здесь и «бурная гроза» или шекспировская «Буря» („The Tempest“), и «жемчуг», также вплетенный в текст шекспировской «Бури», и превратившийся позднее в персонаж пресловутого «Третьего Завета» Маргариту.
У Шекспира slumber («Сон в летнюю ночь»), у Соловьева греза. Однако, если у Шекспира пьеса кончается традиционным обращением к театральным зрителям, с просьбой аплодировать актерам, то исполненная под занавес «Песня офитов» звучит едва ли не слишком серьезно, вдруг перенося зрителя или читателя из атмосферы абсурдной комедии в сверхсложный мир мистических чаяний молодого поэта-мистика-философа. Это несколько нарушает общее настроение веселой игры мыслями и словами, выдержанное на протяжении всей пьесы. Имена персонажей «Белой лилии» отвечают абсурдным именам из «Сна в летнюю ночь». Одни Сорвал и Bottom чего стоят!
К слову, в шекспировской комедии «Сон в летнюю ночь» есть персонаж по имени Helena (или в русском написании Елена – Елена Петровна, к примеру), которая влюблена в юношу по имени Demetrius, который любит другую девушку по имени Hermia, которая, в свою очередь, любит юношу с прянично-нарядным именем Lysander. Под конец колдовской ночи, во время которой происходят всевозможные чудесные и забавные превращения, молодые люди разбиваются на гармоничные пары: Елена обручается с полюбившим ее Деметрием, Гермия выходит замуж за Лисандра – хэппи энд. И тут возникает вопрос: не чувствовал ли себя Владимир Соловьев немного шекспировским Деметрием, которого преследует своей астральной любовью (или привязанностью с далеко идущими намерениями и планами) Елена (Петровна)? Фантазиям Блаватской не было предела, и она могла навалиться на избранного ею человека не хуже медведя, добиваясь от него нужного ей ответа, хотя сущность-то у нее была прекрасна и тонка, прямо как у мистического цветка, символизирующего чистоту – Белой Лилии.
Любопытный факт: у ценимого Соловьевым немецко-швейцарского мистика и врача Теофраста Бомбаста Парацельса (1493-1541) упомянута колдунья-знахарка Лена, которая успешно лечила больных. Трудно сказать, какие сочинения Парацельса читал Соловьев, но быть может, ему попалось на глаза это женское имя, уменьшительное от Елены.
В 1890 г. Соловьев пишет рецензию на книгу Блаватской «The Key to Theosophy», в которой отмечает шекспировские аллюзии у знаменитой теософки. Так, например, он пересказывает теософские положения: «Истинное метафизическое я есть актер, тогда как являющаяся на земле личность – только роль, которую он исполняет на жизненной сцене (напоминает приписываемую Шекспиру фразу: «Весь мир – театр, и люди в нем – актеры» – И.Б.). У одного актера бывает много различных ролей, одно и то же индивидуальное существо последовательно является в целом ряде личных существование. Оно выступает сначала в роли «духа», – как Ариель или Пукк; затем является статистом, входит в состав «народа» <...> и наконец сходит со сцены как «волшебник» Просперо (34)» . Ариэль и Просперо из «Бури», а Пукк (или Пак) из «Сна в летнюю ночь».
Имя Елена, как уже было сказано выше, всплывает в истории оккультизма древнего мира. Среди энциклопедических статей, написанных Владимиром Соловьевым в 90-е гг., имеется и статья о Симоне Волхве (Simon the Magus), который вошел в историю как человек, умеющий летать. (На ум приходит параллель с якобы способным левитировать современником Блаватской и Соловьева – Д.Д. Хьюмом; вот как в веках встречаются маги и мистики!) В его биографии встречается женщина по имени Елена, которую Симон вызволил из дома терпимости и которая стала его верной помощницей. В ее честь секта последователей Симона Волхва называлась также еленианами…
Блаватская обладала оккультной или магической (а мы, в XXI веке, можем назвать ее «телепатической» или «парапсихологической») способностью видеть через глаза другого человека. И этим она и занималась, сидя в своей комнате в Нью-Йорке, и вычитывая вместе с прилежным молодым московским магистром философии нужные ей мысли в книгах авторов эпохи Возрождения, которые позволили ей написать ее собственное первое произведение «Isis Unveiled». Она умело и умно комбинировала схваченные ею на лету идеи (С.Ю. Витте засвидетельствовал необычайную способность Блаватской, его старшей кузины, схватывать и переформулировать понравившиеся ей мысли и высказывания), почерпнутые из книг, лежащих перед Владимиром Соловьевым на столе в читальном зале библиотеки Британского музея.
Так наш молодой философ, сам того не зная, оказался тайным ассистентом Блаватской. Разумеется, ей приходилось уточнять некоторые цитаты, и для этого она прибегала к помощи находящегося в соседней комнате колонеля Олкотта, который доставал нужные тома и исправлял ее поначалу корявый английский. На мольбу уставшего от справок, понуканий и вопросов молодого человека явиться ему, она синтезировала из ничего прекрасное женское лицо, наверное, несколько напоминающее лицо, которое Елена Петровна видела в зеркале – ее собственное, только омоложенное и слегка стилизованное «под Боттичелли». Елена Петровна Блаватская – в роли богини любви и красоты Венеры. Какая картина вдохновляла ее более: «Примавера» (1482) или «Рождение Венеры» (1486) – судить не берусь. Но в том, что боттичеллиевские богини были каким-либо образом привлечены гениальной фантазеркой и телепаткой Блаватской для создания облика «Подруги вечной» единственно для духовного ока Владимира Соловьева, можно не сомневаться. Репродукция лица Венеры из «Рождения Венеры» на обложке книги В.В. Кравченко «Владимир Соловьев и София» (М., 2006) представляется мне в этом контексте весьма симптоматичной: это подтверждает, пусть и косвенно, что вышесказанное не является всего лишь моей выдумкой.
Добавить комментарий