Остановка в дороге. О творчестве Льва Ленчика

Опубликовано: 15 августа 2021 г.
Рубрики:

2 июля 2020 года ушел из жизни талантливый поэт, прозаик, публицист Лев Ленчик. Он является автором сборников стихов «Кровавые мальчики», «Вдоль по азбуке», «По краю игры», трех повестей – «Трамвай мой - поле», «Свадьба», «Дочь отечества», многочисленных публикаций в периодике. Повесть «Трамвай мой - поле» была высоко оценена А. Синявским и М. Розановой, опубликована в их журнале «Синтаксис» и переведена на французский язык. Небольшой фрагмент из стихов Льва Ленчика помещен в антологию русской поэзии ХХ века («Строфы века»), составленной Евгением Евтушенко.

К первой годовщине смерти Льва Ленчика издательство «Континент» (Чикаго) выпустило сборник его стихов «Мои декабри». Название символично: автор родился 31 декабря 1937 года. Сборник с подзаголовком «Стихи разных лет» составили вдова поэта Валентина Ленчик и его близкий друг Александр Фрейман. Книга включает в себя два предисловия: эссе Евсея Цейтлина «Остановка в дороге» и очерк Ольги и Юрия Никитиных «Корни мангрового дерева». Заключает сборник статья Александра Фреймана «Памяти друга. От составителя этой книги». Спонсором издания является Эвелина Уманская Санг. 

 

Сначала о дороге. «Вдоль по азбуке» – так в 1996-м назвал Лев Ленчик свой поэтический сборник, где были собраны его стихотворения разных лет. Как утверждают древние эзотерические учения, алфавит таинственно и непреложно связан со структурой мира. А у поэта – своя азбука. Каждая буква в ней ассоциируется с дорогами, которыми долго и трудно (даже если в конце концов счастливо) шел автор.

Мне показалось тогда: именно в "Азбуке" проступает самый точный, я бы сказал, безыскусный портрет автора. С его безоглядной исповедью. Мудростью, которая побеждает – наконец-то – запальчивость споров. Очевидным, но ненавязчивым уважением к традиции. Одновременным вниманием к "парению духа" и жаркому дыханию плоти.

 

Бегут, бегут года

за тридевять земель –

туда и никогда уже оттуда.

Я знаю – там и мне

постелена постель,

но я еще не тороплюсь покуда.

 

Вроде бы, ничего нового: вместе с автором его лирический герой вступал в осень. Но поэт всегда по-своему ощущает древние ритмы бытия:

 

...Возьми ее голову

в чашу ладоней своих,

уж лето почти на исходе

и август дряхлеет,

уж скоро по утренним зорям

провиснут дожди –

небесные стяжки

бегущей земной карусели.

 

Сквозь призму метафоры лучше всего видишь путь, который нельзя повторить, но, к счастью, можно перечитать.

Конечно, я задумался о судьбе поэта. Кажется, ее легко вбирали три-четыре строки. Родился в 1937 году в Одессе. Окончив Саратовский университет, стал филологом. Написал несколько научных работ, посвященных символизму и драматургии Александра Блока.

В русской литературе "судьба поэта" всегда имела и имеет особую ценность. В сущности, – ценность эстетическую. Для читателя принципиально важен жизненный выбор автора.

Лев Ленчик сделал свой выбор бесповоротно и решительно. Ему не по душе были любые компромиссы с советским режимом. Он отверг и "внутреннюю эмиграцию", на которую обрекали себя многие интеллигенты, в том числе – многие талантливые творцы.

С тех пор минули годы.

Но, читая книги Ленчика, я не раз думал: а ведь по сути, он так никуда и не уехал из России...

 

Наверно еще полегчает,

когда позабудешь всерьез

зрачки неостывших окалин

и тени бегущих колес...

.....................................

и слов уцененную ясность,

и сброд опортреченных рож,

и все, с чем ты жил безучастно

и с чем подыхал не за грош...

 

Это из того же сборника «Вдоль по азбуке». А вот продолжение темы – в сборнике «По краю игры» («Слово-word», Нью-Йорк, 2000):

 

Эха звон,

голова не на месте –

то кружит, то сверлит – не понять,

наглотался ль последних известий

или просто былое опять

то подкатит, то сядет, то встанет,

то разляжется бабой на вид,

то улыбкою кислой поманит,

то гримасой косой одарит,

то свернется в клубок и заплачет,

то святым матерком припугнет,

то стихом о своих неудачах

заметет, захлестнет, захлебнет...

 

Повторяя эти строки в чикагскую полночь, я легко узнавал и свою Россию.

В Россию – неизменную, несмотря на все перемены, «перестройки» – возвращала и проза Ленчика.

Его повесть "Трамвай мой – поле" была замечена Андреем Синявским и Марией Розановой. Была опубликована ими в 1987 году в "Синтаксисе", а через год издана там же, во Франции, в серии переводов современной зарубежной литературы. Это проза поэта: суровая, переполненная "свинцовыми мерзостями жизни", однако существующая именно по законам поэзии. Образ России в повести причудливо множится. Этот образ странно и жестко "рифмуется" здесь то с картиной собачьей случки, то со снами мальчика (в них полыхает пожаром обком партии – символ власти, которую так ненавидит отец), то с грязными и нежными мечтами героя о его первой женщине, то с образом матери Кости (больше всего на свете та любит выдавливать угри и чуть не погибает из-за этого)... Со случайно оброненной фразой: "Свобода, а Свобода, выходи за меня замуж – я тебе теремок построю!".

А в другой повести Ленчика – "Дочь Отечества" – образ Россия постепенно вырастает из связки писем. Добавлю очень важное: материнских писем. Писем, отправленных из российской глубинки в Америку. Автор реконструирует речь и мышление старой женщины, реконструирует жизнь, похожую на паутину: она опутывает, омертвляет, хотя, быть может, кого-то и восхищает, кажется по-своему поэтичной. "Ты, доча, пишешь, что видела похороны Брежнева. Очень хорошо хоронил весь мир. Но вот ты пишешь насчет перемен. Их не будет, все будет так же, как и есть, и иначе и быть не можеть".

Открыв потом повесть Льва Ленчика «Свадьба», я не удивился чисто российскому рефрену: именно перемен, обновления души больше всего жаждет главный герой повести – Наум. Типичный русский интеллигент "еврейской национальности". Он уже давно живет в США, но, как и в России, по-прежнему мечется в лабиринтах русского мессианства. Хочет и не может оттолкнуться от своего еврейства. Хочет и не может – уже теперь, в эмиграции – оттолкнуться от своей России. Наума терзает "загадка" духовного магнита. "Я еврей", – по-прежнему с трудом выговаривает он. Признается: "Россия живет во мне занозой, кляпом во рту, комом в горле, неумолчной бесконечной бессонной ночью, колом, колом и двором, русофильством и русофобством, коммунизмом". Он мог бы прибавить еще одно очень важное словечко советской эпохи, зловещую аббревиатуру: КГБ (с ней связана трагическая сюжетная линия повести).

Я много размышлял об этом человеке, который так похож на моих и ваших знакомых. Он – "человек пустыни". Что я имею в виду? Не раз уже было замечено: каждому поколению евреев приходится как бы заново выходить из египетского рабства. Каждое поколение должно миновать символическую пустыню – подобную той, куда привел евреев Моисей. Только так можно обрести духовную свободу. Прошел ли этот путь герой "Свадьбы"? Мне кажется: он делает бесконечные круги. Мучительный путь. Есть некая обреченность в самих попытках Наума победить "код", который достался ему "с молоком матери". Есть обреченность в его афоризмах: "Я – рефлекс... Я живу в сфере имени и ярлыка", "В России стыдно быть евреем"... Есть обреченность в его философии, которая так решительно презирает национальные корни: "Национальность пришла от стада и стадом воняет".

Почему герой повести не может осознать очевидное? Ну, хотя бы: национальное начало вовсе не перечеркивает, но открывает человеку "космос". Дело в том, что герой заблудился в "пустыне". Он всем чужой – и евреям, и русским... Одиночество обступает все плотнее. Оно не осознается, не формулируется. Тем не менее оно для Наума – единственная и очевидная реальность: "Я там, в маминых потемках. Сгусток слизи и крови. Клок мяса. Вокруг мокрая едкая тьма".

Разумеется, психологическое и интеллектуальное пространство «Свадьбы», как и "историю души" героя, его одиночество, можно объяснить по-разному. Главную коллизию повести можно увидеть в естественном обрамлении застывшего для героя времени: Наум – из дальних шестидесятых, там и остался. Он решает во многом все те же проблемы. Называет все те же имена: Достоевский, Бердяев, Солженицын... Ведет все те же, не оконченные на российских кухнях, споры.

Но оставим героя. Вернемся к автору.

Однажды прочитал в журнале «Слово-word» (#40) главу из его книги «Розанов, секс и евреи», которую – знал - давно пишет Лев Ленчик. Многие страницы этой работы я читал так, как читают чужой дневник: узнавая, прежде всего, автора.

Всегда многозначительны те цитаты, над которыми задумывается исследователь. Вот Лев Ленчик выписывает у Розанова:

«Верьте, люди, в нежные идеи. Бросьте железо: оно – паутина. Истинное железо – слезы, вздохи и тоска». И еще: «Мир вечно тревожен, и тем живет».

«Как глубоко и как коротко! – воскликнет Лев Ленчик. – Как выдох. Как неожиданное открытие. В самом деле, сокрушаясь несовершенством мира, его пороками и злом, мы забываем (а большинство и не знает), что именно они и животворны, именно на них и зиждется существование души, ума и тела. Тревога, негатив, неустроенность, страдание, поиск путей их преодоления и приспособления к ним и составляют источник нашего духовного возмужания, нашей многомерности».

Я познакомился с Львом Ленчиком в эмиграции. Хотя иногда мне казалось, что давным-давно знаю его. Мы одинаково воспринимали литературную эпоху, которая стремительно уходила в прошлое. Мы по-разному относились к понятиям "вера" и "сотворение мира", что ничуть не мешало мне любить его стихи, ценить его прозу. Не мешало восхищаться достоинством, с каким он шел по вечному бездорожью жизни. Всегда одинокой – в литературе эмиграции – тропой.