Памяти друга и первого учителя. К девяностолетию Юрия Герта (1931 – 2003)

Опубликовано: 30 марта 2021 г.
Рубрики:

Встретился я с ним в Караганде в 1961-м году – получается, шестьдесят лет назад. Ему было 30, а мне 17.

Он был молодым писателем, недавно выпустившим свою первую книгу, и руководил Литобъединением при Карагандинском Союзе Писателей. А я, закончив среднюю школу в Одессе, приехал в Караганду на стройку по «комсомольскому трудовому призыву», хоть в комсомоле не состоял: считал, что ещё не достоин.

Работал каменщиком и писал стихи, которые Герт помог мне опубликовать в молодёжной газете.

Но вот как наша первая встреча представилась мне через два года.

 

1

БАЛЛАДА. О МОИХ СТИХАХ, МОЕЙ ГРУСТИ И РУКОВОДИТЕЛЕ КАРАГАНДИНСКОГО ЛИТОБЪЕДИНЕНИЯ ЮРИИ ГЕРТЕ

 

Сижу один. Спасенья нет

От ноющей тоски.

Опять сегодня Юрий Герт

Разнёс мои стихи.

Я молча, скатерть теребя,

Глотал его слова

И только думал про себя:

«Вот это голова!…»

 

Мои немые просьбы льгот

Безжалостно гоня,

Неумолимо третий год

Разносит он меня.

К беде и счастью своему

Свой стихотворный бред

Впервые я принёс ему

Ещё в семнадцать лет.

 

Тогда раздавлено домой

Я шёл, повесив нос,

Переживая первый свой

Решительный разнос.

Я шел, проглядывая тьму

И не желая дня.

Но сердцем чуял, что ему

Поверилось в меня.

 

С тех пор тщеславною душой

Признания ищу

И каждый новый опус мой

На Гертов суд тащу.

Свои оценки, как ножи,

Он в сердце мне вонзал,

Но всё же жалостливой лжи

Ни разу не сказал…

 

И вновь, над строчками склонясь,

Поняв свои права,

Какую бешеную страсть

Вливаю я в слова!

Громя устои в пух и прах,

Взрываюсь на лету

И мощно в собственных глазах,

Как на дрожжах, росту.

Уже сознанием горю

Всемирности своей,

Но снова с ним поговорю

И вижу, что пигмей…

 

Сижу один. И спору нет:

Дела мои плохи.

Но не беда, что Юрий Герт

Разнёс мои стихи.

Сижу, поэзией сочась,

В тишайшей тишине

И очень нравятся сейчас

Вот эти строчки мне.

 

Но принесу ему на днях

Я этот самый лист:

«Сейчас оценит он меня!» –

Надеюсь, утопист.

А Герт прогертовы стихи

Просмотрит от и до

И скажет голосом глухим:

-Опять, старик, не то…

 

14 ноября 1962,

Караганда 

 

Встречались мы часто, и многому я у него научился: был он человеком глубокой образованности, острого ума и широкой души. Его роман КТО, ЕСЛИ НЕ ТЫ? я прочитал в рукописи. Был потрясён. Это стало вехой в моей жизни. Впоследствии не раз узнавал, что не только в моей. Храню в памяти свидетельство двух замечательных женщин – Майи Улановской и Доры Штурман. Обе они прошли в конце 40-х – начале 50-х через тюрьмы и лагеря за участие в характерных для тех лет делах НКВД о молодёжных кружках - «антисоветских – антисталинских –

марксистских организациях». И Майя, и Дора обе сказали мне об этой книге Юрия Герта – в разное время, но той же фразой, словно сговорившись: «Эта книга – о нас и лично обо мне».

При многочисленных похвальных откликах - московские издательства не посмели эту книгу опубликовать. Она была чудом издана в Алма-Ате в 1964-м. КТО, ЕСЛИ НЕ ТЫ? – Герт прислал мне экземпляр своей книги с такой дарственной надписью: «Дорогому Сане Авербуху с верой, что он найдёт ответ на этот вопрос. Ю.Герт, 25.IV.1964 г.»

КТО, ЕСЛИ НЕ ТЫ? – известное наставление талмудиста Рабби Акивы. Много лет я даже имени автора этого изречения не знал, но ответ искал отчаянно. Нашёл ещё в СССР, а узнал уже в Израиле.

 А в Караганде в 1963-м я за свои крамольные стихи был отлучён от печати, изгнан с историко-филологического факультета, вызван на допрос, и было ясно, что дело идёт к аресту. Из Караганды я вынужден был уехать. Связь моя с Юрием Гертом прервалась…

 Встретились мы через тридцать с лишним лет. Эта встреча, произошедшая случайно, была воспринята мною, как нечто мистическое, а Герт написал впоследствии в мемуарах, что тоже ощутил что-то подобное. Мы провели вместе несколько дней. Он требовал от меня «поэтического отчёта» за все эти годы. Я «отчитывался» по памяти, как мог, а он читал мне главы из своей последней тогда книги ЭЛЛИНЫ И ИУДЕИ. Её стиль я назвал бы лирической публицистикой. О событиях перестроечных лет в СССР. До глубины души потряс меня образ главного героя этой книги Юрия Герта. Мой любимый образ мировой литературы – испанский Дон Кихот. Герт в этой книге видится мне бесподобным еврейским Дон Кихотом. Но из-за её политической остроты и откровенности книга долго не находила себе издателя ни в России, ни на западе. В результате нашей встречи она была издана в 1996 году в Саратове легендарной организацией Джойнт, в российском отделении которой директором был в то время мой весёлый младший брат Игорь-Ицхак Авербух. А меня Герт заставил собрать и упорядочить большую книгу моих стихов, к которой он написал обстоятельное предисловие.

 

2

ПРОДОЛЖЕНИЕ БАЛЛАДЫ. ЧЕРЕЗ ТРИДЦАТЬ С ЛИШНИМ ЛЕТ

 

Когда-то я в младых летах

Балладу настрогал

О Герте, о моих стихах

И как он их ругал.

 

С тех пор прошло немало лет –

Скачки судьбы лихи! –

Опять сегодня Юра Герт

Прочтёт мои стихи.

 

Что расскажу ему, спустя

Десятилетия? –

Ведь в общем жил почти шутя

На белом свете я.

 

Среди житейской кутерьмы

Был путь мой не тяжёл,

Хотя попробовал тюрьмы

И две войны прошёл.

 

Пока ж меня нещадный рок

Кусал или спасал,

Я на извивах всех дорог

Стихи свои писал

 

И вслух читал. Каких идей

Я в них глашатай был? –

Я был, пожалуй, иудей,

Но эллинов - любил.

 

А чаще было так со мной:

В лирической тиши

Писал я только для одной –

Единственной души.

 

Я свято верил: «Вот – она!» –

Влюбляясь вновь и вновь…

И признаюсь: была грешна

Не раз моя любовь.

 

Творил я множество грехов

И многих целовал,

Но вместе с этим и стихов

Настряпал целый вал.

 

Да и поныне не устал:

Вещаю и свищу, -

Вот не тщеславен только стал,

Признанья не ищу.

 

И книг печатать не спешу,

И чужд мне этот зуд…

Но вновь с волненьем приношу

Стихи на Гертов суд.

 

С тех пор мой грозный судия

Грозней, наверно, стал,

Но вырос, кажется, и я,

От века не отстал.

 

И Герт признался даже мне

(Свидетель – телефон),

Что от стихов моих в спине

Дрожь ощущает он.

 

Он говорил мне: «Хорошо!» –

Прикрыв рукою глаз…

А помнишь, Юра, как пришёл

К тебе я в первый раз?

 

Тогда раздавлено домой

Я шёл, повесив нос,

Переживая первый свой

Решительный разнос.

 

«Не вздёрнуться ли на столбе?» –

Сверлила мысль, маня… 

Но сердце чуяло: тебе

Поверилось в меня.

 

Семнадцать было мне тогда

И тридцать лет тебе –

Я благодарен все года

За этот день судьбе.

 

Но не было годов и лет,

Что разделяли нас –

И знай: всё тот же Юрка Герт

Ты для меня сейчас.

 

И сам я – Санька Авербух

Всё тот же, не другой:

Люблю тебя, мой старый друг,

Учитель дорогой.

 

21 ноября 1997

 

 

Печальное письмо 15 июня 1998 Герт написал мне из Кливленда в Иерусалим:

«Болезни жрут… Впереди же – нерсингхом, чужая речь, уход чужих людей, бессмыслица остатка жизни.

Это перспектива. И чужой, мрачный Кливленд, где оказались, запихнутые в этот каменный мешок.

 И действительно выходит, что после библейского «Иова» никто ничего мудрее и точней не сказал…»

 

 3

ПОСЛАНИЕ ЮРЕ ГЕРТУ

 

Выскочила из конверта

Весть, печальная весьма:

Жрут болезни тело Герта –

Узнаю в конце письма.

 

Герт клеймит с ожесточеньем

Мрачный кливлендский удел:

Он к тому же настроеньем

Скверным – тоже заболел.

 

Перестройка, Муза, дочка,

А в конечном счёте – рок

Запихнули Герта прочно

В Кливленд – «каменный мешок».

 

Неизбежность нерсингхома

И чужого языка…

Мне пока что не знакома

Эта Гертова тоска.

 

На моём пока что быте

Не лежит сия печать,

И не мне тебя, учитель,

В этой жизни поучать.

 

Но скажу тебе от сердца:

Ты-то сам хоть не спеши

Растравлять избытком перца

Борщ пораненной души.

 

Не явлю тебе, дружище,

Я спасительную весть –

Лишь замечу: до кладбища

Жизнь пока что всё же есть.

 

Воздух есть, земля и небо,

Есть природы торжество,

И довольно в доме хлеба,

Чтоб не думать про него.

 

Эти думы, муки эти

Скольким в жизни суждены! –

Но добрее нет на свете,

Чем Америка, страны.

 

Соглашусь: чужие песни

Душу здесь не веселят,

И жестокие болезни

Перспективы не сулят.

 

Но пока мы в мире живы

Столько, сколько суждено,

Про худые перспективы

Думать глупо и грешно.

 

Есть у каждого мужчины,

Если только он живой,

Персональные причины

Для кручины мировой.

 

Но всегда найдут живые,

В порицанье бытию,

Основанья мировые

Персональному нытью.

 

Знаю: мир наш безобразен,

Но: сокрыт в нём Божий Глас! –

Твой премудрый «Иов» разве

Не тому ли учит нас?

 

И не ты ли так умело

Рассказал когда-то мне,

Как был счастлив Кампанелла

И под пытками в тюрьме.

 

Посмотри ж на вещи шире

И порадуйся судьбе:

Есть причины в этом мире

Быть счастливым и тебе.

 

Сколькие вокруг убоги!

Ты же – цел и не в долгах,

И здоровы руки-ноги,

И стоишь на двух ногах.

 

Навестить детей и внука

Выпадает в день иной,

И живёшь ты не в разлуке

С умной преданной женой.

 

А ведь сколькие, до срока

Растеряв детей и жён,

Дохнуть будут одиноко,

Например, как я – пижон.

 

Скольких, скольких после смерти

Не припомнят никогда

Люди! – разве только черти

После Страшного Суда.

 

Ты ж свою земную повесть

Записал, отшлифовал

И при этом честь и совесть

Никогда не предавал.

 

Так порадуйся же, Юра,

Как подарку, бытию:

Русская литература

Сохранит судьбу твою.

 

И какое это благо,

Что за счастье и добро,

Если есть ещё бумага,

Вдохновенье и перо.

 

Есть ещё талант и сила,

И горение внутри,

Есть восставшая Россия,

Что ты там ни говори.

 

Разве это не опора,

Не в твою ли также честь?

А ещё на свете Тора

У тебя, еврея, есть!

 

От её премудрых правил

Сторониться не спеши.

А ведь есть ещё Израиль –

Тоже радость для души.

 

Глянь: травимый целым светом,

Он – не чудо ли? – в полёт!

Как подумаю об этом –

Так душа и запоёт.

 

Будь ты болен и изранен,

Да свершится вещий сон:

Нас ещё спасёт Израиль,

Если сам спасётся он.

 

Я-то верю, что спасётся,

Всех врагов переживёт,

И, ликуя, сердце бьётся,

И тебя к тому зовёт.

 

По пророчествам Завета,

Будет счастье на земле! –

А тому, кто верит в это,

Свет сияет и во мгле.

 

Возродится и Россия –

Наша горькая мечта:

Срифмовался наш Мессия

С ней, беспутной, неспроста.

 

Озарит и осчастливит

Исраэ́ль, спасая мир,

Так что даже мрачный Кливленд

Даже Герту станет мил.

 

Пусть летит к тебе счастливый

Этот зов и тычет в бок…

А про наши перспективы

В мире знает только Бог.

 

Но на зов Его сердечный

Надо, Юра, отвечать! –

Хоть не мне тебя, конечно,

В мире этом поучать

 

3 июля 1998,

Иерусалим

 

Юрий Михайлович Герт умер в Кливленде 21 июня 2003.

Я говорил с ним по телефону в один из последних дней его жизни, когда он уже и говорить-то почти не мог, но выкрикнул мне на прощанье: «Санька! Пиши, не прячься и не отчаивайся!» Хорошо понимаю, что именно он хотел мне этим сказать. Это была его мне последняя заповедь. Стараюсь следовать по мере сил.

Да будет благословенна память об этом благородном человеке и замечательном писателе!

Надеюсь и мечтаю, что его талантливые книги ещё не раз найдут, откроют и прочтут в старых библиотеках или у себя в интернете жаждущие правды и справедливости молодые сердца – в России, в Америке, в Израиле.