Пером вечности

Опубликовано: 22 октября 2020 г.
Рубрики:

Пером вечности

 1

 Судьба Тютчева удивительна. "Насквозь поэт", по слову Хомякова, он совершенно не заботился о своих стихах, не думал о своём поэтическом пути, был далёк от литературной жизни своего времени. И притом, был едва ли не лучшим поэтом ХIХ века, если иметь в виду чисто художественную ценность строк, меткость метафор, божественную точность эпитетов. Что это? Ещё одна загадка творчества, феномен гениальности? Об этом стоит задуматься.

 И в самом деле – для нас главное – поэзия Тютчева, погружаясь в неё мы делаемся сопричастны чуду, всё остальное – интересно, не более. Что нам до его литературного пути, до его житейских перипетий? Есть строки, лучше которых порой не сыщешь на земле – и довольно. И всё-таки…Всё-таки… 

 Тютчев был на четыре года моложе Пушкина, на 11 лет старше Лермонтова. Казалось, он предназначен судьбой стать одной из звёзд Пушкинской плеяды, быть вместе с Боратынским, Жуковским…Может статься, что-то подобное и произошло бы, но история не знает сослагательного наклонения. Совсем ещё юношей Тютчев покидает Россию на долгие два десятилетия. Дипломатическое поприще не было, конечно, эмиграцией, но для поэта уход из языковой среды, из литературного процесса своего времени всегда мучителен и даже трагичен. Но кто знает, чего хочет Бог? Языковая среда затягивает, не даёт взглянуть на неё со стороны, литературный процесс приучает к своим штампам, своему господствующему направлению, к моде, наконец. От всего этого был избавлен Тютчев. И поэзия его развивалась по своим внутренним законам, соприродно его духу.

 Язык был в нём самом, как позже в Бунине, да и дядька его Хлопов не давал забыть исконное русское слово, к которому с деревенского помещичьего детства был приучен Тютчев. Конечно, отрыв сказывался. Я думаю, отсюда диковатые ударения в стихах, головоломные порой обороты.  

 

  2

Ведь французский, по свидетельству Льва Толстого, Тютчев знал лучше русского, в немецкой языковой среде вращался постоянно. Беседы с Шеллингом, с Гейне даром не прошли. Но смелые опыты с размерами стихов, прихотливые изгибы ритма – несомненно от чтения Гёте, Гейне, Ленау. Таких изгибов и размеров тогда не знала русская поэзия, да и позже не знала, до времён Блока. Что же касается непогружённости в литературный процесс…Вдали от литературных споров, литературной борьбы Тютчев не должен был писать ничего полемического, его вдохновение питалось чистыми истоками, Геликон его был не замутнён. Это не значит, что поэту так и надо жить, у каждого своя судьба, но для Тютчева-поэта жизнь за границей оказалась не губительной, скорее, даже полезной.

 Но вот он возвращается. И ничего не меняется. Он по-прежнему не интересуется судьбой своих стихов, отзывается о них пренебрежительно, именует их виршами, писание их – бумагомаранием.

Что это? Обида на современников, почти не знающих его? Поэтам важны отзывы сотоварищей по цеху. Ещё в 1836 году Тютчев от Гагарина узнаёт о восторженном приёме его стихов Жуковским, Вяземским, "должном", по словам Гагарина, отношении к ним самого Пушкина. Но Тютчев реагирует, по крайней мере внешне, достаточно спокойно, светски вежливо, я бы сказал.

 Брюсов приводит его строки из письма Гагарину. Не правда ли, странно после восторгов Жуковского и Вяземского называть свои стихи "бумагомаранием"? Однако называет. Тут какая-то затаённая боль, едва уловимая горечь. Трудно всё-таки принять его слова за чистую монету.

 Но, увы, и через много лет они повторяются, когда речь идёт о только что изданном сборнике его стихов. Даже нам, из другого столетия, другого тысячелетия больно читать такое. Не верить? Но нет оснований. Вспомним известные эпизоды о диктовании дочери гениального стихотворения " Слёзы людские".  

 

3

Вернувшись домой, весь промокший, пока камердинер раздевает его, он диктует эти великие строки. А если бы дочери не было дома? Записал бы он "Слёзы людские"? Или забыл бы, как, вероятно, не раз случалось? А вот другой случай – после служебного заседания за ним подбирают клочок бумаги – а там великолепные стихи. Невольно вспоминаешь Хлебникова, который тоже бросал бумажки со стихами, куда попало, а Бурлюк ходил за ним и подбирал. Но Хлебников был человек, скажем так, вообще странноватый. Тютчев же, говоря медицинским языком, реагировал вполне адекватно.

 Когда ему в лицо говорили, какой он замечательный поэт, как гениальны его стихи, он, по слову современника, "весь сжимался". И снова охватывает странное чувство. А, может быть, поэту так и надо?

 Вспомним русскую поэзию 40-60-х. Нарочитая прозаизация стихотворной речи, жёсткие интонации, какое-то разговаривание стихом или утомительная слащавость, заигранные перепевы. Некрасов, Плещеев, Каролина Павлова, Аполлон Григорьев, с одной стороны, Майков, Полонский, Щербина – с другой, позже родственный Тютчеву Фет, но в целом всё чуждо. Вот хотя бы одна строчка Аполлона Григорьева, замечательного, кстати, поэта:"Он вас любил, как эгоист больной". Могла ли такая строчка "затесаться" в стихи Тютчева? Никогда, ни при каких условиях.

 И дело не в тягучей интонации, не в невероятном для поэтической мысли сочетании "эгоист больной". Дело в другом. Григорьев писал пером русского литературного Х1Х века, второй его половины. Тютчев писал пером Вечности. Вот в этом всё дело. И поэтому, как пушкинский Моцарт, разбрасывал свои божественные создания, где попало, и сжимался, когда слышал восхваления своим стихам.

Поэтому держался особняком, был далёк от поэтов, от журналов, от критики. Но был зато близок к поэзии. Был самой поэзией. Здесь, мне кажется, разгадка тайны Тютчева. 

  

 Внезапные заметки

 

 Сказать – это " клёво" - означает почувствовать себя рыбкой на крючке, проглотившей наживку, сказать "прикольно" – почувствовать себя насекомым, насаженным на булавку ловким энтомологом. Слова – убийцы.

 

 Я люблю читать книги, в которых примечания не менее интересны, чем основной текст.

 

 Насильственное добро порождает противовесом зло, которого могло бы ни быть без этого насильственного добра.

 

 В двадцать первом веке музыка утратила мелодию, живопись – рисунок, поэзия – смысл. Утвердилось царство голого короля, беспамятных снобов, жреческого междусобойчика, литературных самозванцев.

 

 Где наша мудрость, потерянная ради знаний? Где наши знания, потерянные ради информации? 

 

 Цивилизация есть мировой договор об определённой степени лицемерия.

 

 Величественная наивность Пастернака.

 

 Уйти от поэтического многословия Х1Х века, от настороженной готовности к разрушению – века ХХ, уйти в ХХ1 век – к самому себе, к диктующей точность точности.