Еще раз о русском театре Беседа с режиссером театра в Монреале Александром Мариным

Опубликовано: 17 марта 2006 г.
Рубрики:

— Саша, я слышала, вы выпустили в Монреале новый спектакль и он играется на русском языке...

Александр Марин.
Фото Павла Антонова

Да, мы только что выпустили спектакль “Двенадцать (мистерия Серебряного века)”. В его основе известная поэма Блока и произведения других 11 поэтов Серебряного века. Всего получается 12 поэтов.

— Символика чисел?

Ну да. Поэтов, и очень хороших, тогда было гораздо больше, но мы взяли этот формат, потому что он соответствует библейскому эквиваленту двенадцати пророков-апостолов.

— А до них были 12 богов Олимпийцев, а у тех были свои древние предшественники. Так что дюжина — число священное, и колодец этот дна не имеет. В каком смысле ваш спектакль “мистерия?” Есть у вас перекличка с “Мистерией-буфф” Маяковского?

Они перекликаются, но наша Мистерия не буфф, хотя в ней есть и смешные вещи. Мистерия — тот самый жанр, который появился в эпоху Средневековья.

Первоначально это были представления о жизни святых. Потом этот жанр больше стал связываться с болезнями души, когда дьявол и Бог борются за душу человека.

В мистериях стали появляться черти, дьяволы, нечистая сила. Сформировался странный фарс, происходящий на улицах — он был настоящим университетом для тогдашнего простого человека, зрителя. Это были тяжелые времена для театра. Прошла эпоха Возрождения, позади были расцвет греческого и римского театра, и вот возникла эта, так сказать...

— Дыра.

Да, дыра. Средневековье, когда по сути ничего не было, а была вот эта самая мистерия. И мы сохранили эту форму, в которой сказанное слово рождает новую энергию, производит некую эволюцию в твоем мышлении. Тем более, двенадцать выбранных нами поэтов как раз этим и занимались.

— Время было на таком стыке...

Да, время катастроф. Оно во многом созвучно нашему. Ведь главное происходит не тогда, когда, скажем, обрушиваются здания в Нью-Йорке. Есть предчувствие катастрофы, ощущение того, что что-то меняется, что должно произойти нечто колоссальное, необратимое, может быть, временно необратимое.

— Действительно, в нашем времени все это есть. Ваш спектакль повторяет сюжет поэмы “Двенадцать”?

Мы рассказываем свою историю Христа. Она отличается от школьной трактовки, которую нам пытались преподавать на уроках. Не знаю, было ли это преподаванием...

— Должна вступиться за учителей — все-таки в прошлом я школьный учитель. Как и многие мои коллеги, пыталась что-то делать и, наверное, делала, хотя было это в то время и в тех условиях неимоверно трудно.

Я просто констатирую тот факт, что из школы никогда бы не вынес того понимания поэмы, которое дали мне параллельные уроки литературы с женщиной, по имени Эсфирь Яковлевна. Она открыла мне глаза на Блока.

— Москвичка? Может, я ее знаю...

Возможно, она и жила в Москве, но я встретился с нею в Воронеже. Была она уже немолодой, влюбленной в шестидесятников, которые тоже, наверное, прошли бы мимо меня, если бы ни она. Именно от нее я услышал тогда стихи Евтушенко:

“Вам, кто руки не подал Блоку,
Вокруг “Двенадцати”, вокруг
Певца...”

Могу прочитать вам эти стихи от начала и до конца.

— Ага, вот откуда все идет. Сколько же вам было лет? 16? 17?

Мне было тогда 15 лет.

— Так вот оно, начало вашего нынешнего спектакля. От Эсфири Яковлевны!

Да, от нее. Была эта женщина, думаю, с очень непростой судьбой.

— Наверное, сослали в Воронеж, как Осипа Мандельштама. Воронеж — ваш родной город?

Я там заканчивал школу.

— А потом?

Потом в Москве закончил Театральный институт, ГИТИС. Мастерскую Табакова.

— Давайте продолжим об учителях. Любопытно — Табаков был учителем?

Он и есть на самом деле учитель. И не только для меня.

— Да, сейчас, если школа существует, то только Табакова. Оттуда идут и идут...

Это прямая ветвь. Смешно, конечно, но он любил повторять: “Мой учитель Топорков перенял уроки Станиславского. Я перенял их из рук Топоркова и теперь передаю вам”. Однако то, чем он с нами занимался, что я получил от него, — все это трудно назвать...

— Мастерством?

Мастерством актера. Это было передачей определенного отношения к жизни, к событиям. Определенной философией. Он мог быть очень непонятным. Первый год обучения я просто не понимал, что он хочет нам объяснить этими своими притчами, рассказами...

— Он говорил притчами?

Да, всегда иносказательно. Или свою жизнь приводил в пример. Тогда казалось — зачем? Но самое главное в нем — он давал место своим ученикам. В нем не было зависти. Он сделал одну простую вещь, согласную со временем: привел во МХАТ молодых актеров и построил тот ТЕАТР, который сейчас существует. Можно спорить: нравится, не нравится... Но это театр своего времени.

— Так у вас не было переосмысления его роли? Скажем, как часто бывает: в юности — почтение, а сейчас — критика?

Нет, у меня было переосмысление скорее в другую — положительную — сторону. Когда мы учились, не могу сказать, что он был самым моим любимым. Были Валерий Фокин, Костя Райкин, Авангард Леонтьев. Все они, казалось...

— Затмевали?

Не то чтобы... Они разговаривали на другом языке, более понятном. А он был этаким небожителем, достаточно известным уже тогда. Была дистанция; хотя он ее не держал, я ее ощущал. Но чем дальше я рос и развивался, тем больше понимал, что именно он является моим Учителем.

— Давайте теперь о другом. Два года назад ваша жена, актриса Мария Монахова, играла у нас в Бостоне в спектакле “Язык поцелуев”, поставленном Лилей Левитиной. Американская пьеса, английский язык. В рецензии на спектакль я писала, что слышу у героини спектакля “русские интонации” и надеюсь увидеть актрису в русской пьесе. В вашем театре в Монреале вы играете на французском языке. И вот — спектакль по стихам русских поэтов. Не поворот ли это к русскому театру?

Мы создали театр на чужом языке и стали интересны местному канадскому зрителю. Это было очень трудно — приехать в чужую страну и добиться, чтобы зритель тебя признал, обычно чуда не происходит...

— А тут чудо произошло?

Конечно, мы начали получать театральные премии и государственную поддержку. Но дело даже не в том. Главное для жизни театра, чтобы его...

— Заметили.

Да, чтобы его обсуждали. В этом и состоит театральный процесс. Если театр живет в вакууме, нет зрительских откликов, то он как бы исчезает. Роль критика, как ни странно, настоящего хорошего критика, очень важна. Я имею в виду не того критика, который хочет устроить скандал или тебя обругать-похвалить, а того, кто включается в обсуждение поставленных нами проблем.

— А иногда и тех, которые вам не видны.

Совершенно верно. А что касается русской публики... Для нас было большой неожиданностью то, как она приняла этот спектакль. Мы делали его с очень большим риском. Неожиданно пришло много людей.

— Сколько?

Зал на 450 мест был забит, и реакция людей была настолько неадекватной...

— Неадекватной чему?

Нашим ожиданиям. Мы не ожидали такого приема, такого успеха. Не верилось, что публике это может быть интересно, что она откликнется не на какую-нибудь комедию, а на стихи русских поэтов.

— Да, сюда порой привозят очень низкопробные спектакли.

В том-то и дело. И если на это люди ходят, если это их удовлетворяет, значит вот он — их уровень. Куда же тогда соваться с поэзией Серебряного века?

— Как я поняла, эти ваши логические рассуждения были опровергнуты жизнью.

Оказалось, что на самом деле публике нужно больше, чем просто приятно провести вечер или встретить любимого актера — ей нужно и что-то другое: пища для ума, для души.

— Многое, что привозят сюда из России, думая, что это нужно эмигранту, на поверку не нужно никому — ни эмигранту, ни неэмигранту. Но у меня к вам вопрос: вот вы сыграли свой спектакль. Что дальше? Есть ли у него какое-нибудь будущее?

К счастью, есть. Нашим спектаклем заинтересовался фестиваль Blue Metropolis, ежегодно проходящий в Монреале. Нас пригласили принять в нем участие.

— Расскажите, пожалуйста, о фестивале.

Это всемирно известный литературный фестиваль, он проводится весной, обычно в апреле. Туда приезжают авторы разных стран и континентов. Они читают свои произведения, рассказывают о себе...

— Делятся планами...

Да. Но в основном устраивают читки. Фестиваль проходит на 5 языках. С нашим участием прибавится еще и русский язык.

— Вы туда поедете как автор?

Нет, мы повезем спектакль. На фестивале это будет впервые. К тому же, обычно у них показывают современные произведения, а тут русский Серебряный век.

— Кто-то из их представителей побывал на вашем спектакле?

Да, один из их очень серьезных спонсоров. Он помогал приехать на фестиваль таким авторам, как Маркес.

— Имя можете назвать?

Дэвид Селла. Он русскоговорящий, но родился в Канаде. Его поразил наш спектакль, и он пригласил нас на фестиваль и дал деньги на продолжение работы.

— Когда человек дает деньги на поэзию...

Это дорогого стоит. И это обнадеживает. Хочется верить, что и для русского слова наступит время. Но для глубокого умного зрителя.

— А зрителя тоже, между прочим, нужно воспитывать...