Молния надежды

 Нет, речь будет идти не об электрических разрядах в атмосфере, а о другой молнии, но о ней позже. 

 Пятидесятидевятилетний преподаватель математики Кравец Владимир Степанович, выйдя осенним утром из электрички и неспеша зашагав в сторону школы, надел капюшон, чтобы защититься от моросящего дождика. До первого урока времени оставалось около получаса, а дорога от станции к учебному заведению занимала не более десяти минут, поэтому отсутствовала необходимость ускорять своё движение. Обходя очередную лужицу, Кравец улыбнулся, засмеявшись мысленно над собой, вспомнив, как расстроился, когда джип обрызгал его, бегущего к вагону, час назад. Вероятно, водитель отвлёкся и глубокую лужу не заметил, но в голове преподавателя почему-то сразу мелькнула мысль, что человек, управляющий джипом, мог сделать это специально. 

 Вероятно, многие люди в неоднозначных ситуациях думают сначала о плохом. Вот и Владимир Степанович в этом смысле не являлся исключением. Это уже позже он грустно улыбнулся тому, что в его голове могло возникнуть такое злое предположение о действиях неизвестного водителя.

 Кравец давно начал считать справедливость понятием относительным. Явные несправедливости, проявленные жизнью по отношению к нему, со временем переставали казаться таковыми и не воспринимались как случайные. Владимир Степанович считал, что за свои промахи или осознанно совершённые грехи, человеку приходится платить рано или поздно, а в какой форме, предугадать сложно. Будучи математиком, он иногда даже пытался хладнокровно высчитать соотношение между количеством зла, вольно или невольно сотворённым им, и жёстким, а иногда и жестоким отношением к нему судьбы. Получалось приблизительное равенство.

 Когда Кравцу пришла в голову мысль о взаимозависимости поступков и событий, следующих за ними? Ещё в университетские годы.

 Как-то, в один из морозных декабрьских дней, всех студентов группы, в которой учился Владимир, отправили после занятий на уборку снега. Но Кравец имел совсем другие личные планы на послеобеденное время, а потому решил соврать и перехитрить судьбу, призывающую его к труду с совковой лопатой. Говорить неправду нехорошо? Но всегда ли мы действуем в соответствии с этим утверждением, парящим в нашем сознании эхом из детства?

 Владимир сообщил тогда куратору группы, что должен через час оказаться дома, чтобы открыть двери сантехнику, который, якобы согласно заявке, собрался ремонтировать кран на кухне. Какие проблемы существовали в те времена с очередями на визит слесаря, знали все. Поэтому студент получил разрешение не участвовать в морозно-снежном трудовом десанте, а на следующий день в квартире Кравца прорвало трубу и поток воды затопил соседей, живущих этажом ниже, поэтому сантехника пришлось вызывать по-настоящему.

 После случая с трубой Владимир впервые задумался о том, что события, которые врываются или тихо проникают в жизнь человека, кажущиеся, на первый взгляд, независимыми друг от друга, возможно, всё-таки непостижимым образом связаны между собой, несмотря на порой значительные временные промежутки, их разделяющие. 

 Именно поэтому обижаться на то, что забрызганной джипом курточке Кравца пришлось досыхать в вагоне, учителю не стоило, а лучше было бы проанализировать, каким своим поступком он заслужил капли грязи, оказавшиеся на светлой его штормовке.

 Шагая по мокрой дороге в направлении школы, учитель искренне корил себя за утреннюю слабость, ведь подумать дурно о незнакомом водителе джипа было слабостью. И Владимиру вспомнилось, как когда-то он уже обжигался на том, что всё происходящее вокруг показалось ему слишком мрачным, но человеческое восприятие не всегда тождественно реальности.

 Много лет назад, тоже осенью, учитель оказавшись в крайне неприятной для него ситуации (не по его ли вине с привкусом коньяка?), будучи обиженным на весь мир, после того как у него украли большую часть месячной зарплаты, наскребя-таки по карманам деньги на проезд поездом до города, в котором жил друг его детства, он оказался в вечернем вагоне. На билет-то у Владимира денег хватило, а вот на постель уже нет. А потому пришлось учителю лечь на нижнюю, боковую, жёсткую полку без одеяла, ведь одеяло в вагоне тем, кто не заплатил за постель, брать не полагалось. Всё бы ничего, но когда ночью обозлённый учитель заснул, то сон оказался недолгим из-за холода. Вечером в вагоне было тепло, однако ночью, то ли уголь для печки у проводников закончился, то ли забыли они его подбросить, но температура воздуха упала основательно. Пассажиры мирно спали при тусклом свете ламп, а Кравец осторожно поднялся, чтобы не мешать соседям, и достал с третьей полки матрас, который оказался достаточно тонким, а потому преподаватель попытался использовать его как одеяло. Однако это оказалось проблематичным. Когда Владимир укрывался матрасом до шеи, то мёрзли ноги, оказавшиеся не укрытыми, а когда укрывал ноги, то холод подбирался сверху.

 Кравцу, возящемуся таким образом с матрасом и упрямо ворочающемуся, временами удавалось задремать, но через несколько минут он опять пробуждался от ощущения холода. И вдруг, в какое-то мгновение, очередной раз открыв глаза, Владимир понял, что на этот раз проснулся не из-за недостатка тепла, а от удивления. Он осознал, что не мёрзнет, поскольку укрыт нормальным одеялом, а не матрасом. Крайне изумившись случившемуся, учитель поднялся и, встав возле своей полки, находившейся посередине вагона, посмотрел сначала в сторону дежурного в купе проводников, а потом в противоположную сторону. Пассажиры мирно лежали на полках, поэтому узнать, кто же укрыл его, Игорь не мог. Однако это ведь случилось. Кто-то укрыл-таки мёрзнущего мужчину, укрыл не ребёнка, а взрослого, незнакомого человека. Проводница ли принесла одеяло, или, может, один из сердобольных пассажиров отдал своё, оставив себе лишь простыню, Кравцу так и не стало известно. Однако он той стучащей колёсами, осенне-зябкой ночью совершенно явственно осознал, что далеко не все люди вокруг являются воплощением зла или безразличия, и теперь по дороге к своим ученикам учитель подумал о том, как непросто временами отделить иллюзорные мироощущения от реальности. 

 Перед началом первого урока Владимир Степанович выдал ученикам тетрадки с оценками за выполненную ими самостоятельную работу по геометрии. Взгляд его случайно упал на Кирилла, полноватого, коротко подстриженного, невысокого роста мальчика, сидящего за третьей партой в джинсах и сером свитере. На лице школьника, открывшего свою тетрадку и увидевшего в ней оценку, можно было прочитать крайнюю степень возмущения.

 Предположив, что подросток сейчас поднимет руку и попытается оспорить полученные им баллы, учитель, предваряя подобные вопросы как Кирилла, так и других учеников, констатировал:

 - Если что-то неясно будет с оценками в тетрадках, подойдите ко мне, когда закончится урок, и мы вместе посмотрим ваши работы.

 Кирилл при этом разочарованно опустил голову, а после звонка подошёл-таки к учителю и сразу ошарашил его вопросом: 

 - А почему у Юли, которая сидит передо мной, оценка десять баллов, а у меня семь? У нас же с ней совершенно одинаковые работы.

 Это оказалось неправдой, поскольку, подглядывая во время самостоятельной работы в тетрадку сидящей перед ним отличницы, мальчик, пытаясь воспроизвести такое же решение на своей страничке, случайно допустил несколько нелепых ошибок, которые не оставляли сомнений в том, что работа списана.

 Преподавателя поразило не естественное желание мальчика получить более высокую оценку, а фактическое предательство им одноклассницы, у которой он работу списал. Ясно, что оценка Кирилла в журнале изменена не была.

 А что же насчёт молнии?

 Следующий урок Владимир Степанович проводил в десятом классе, с которым начал работать недавно. Десятиклассники, так же, как и семиклассники, писали самостоятельную работу на предыдущем уроке, но им преподаватель раздал тетрадки за пять минут до звонка на переменку. Когда урок закончился, к учительскому столу, возле которого стоял педагог, подошли две девочки: невысокая Соня и рослая Амалия. В руках каждая из них держала свою тетрадку. Соня, перехватив ироничный и понимающий взгляд Владимира Степановича, очевидно предположившего, что девочка станет оспаривать полученные ею баллы, неожиданно сказала:

 - Я не за себя хочу попросить, а за Амалию. Дело в том, что на контрольной работе она подала мне идею, как решать задачу, а вышло так, что её оценка ниже моей.

 Не единожды учителю доводилось слышать совсем другие просьбы от учеников, то есть просьбы, несущие смысл с точностью до наоборот, а потому он крайне удивился позиции десятиклассницы. Кравец внимательно посмотрел на худенькую, невысокую, русоволосую ученицу, выглядевшую немного забавно-серьёзной в очках. Посмотрел он на неё теперь уже совсем иначе, поняв, что своей наивной искренностью девочка радикально отличается от многих своих ровесников и ровесниц. Очень тихо произнесённые Соней слова и добрый, но твёрдый взгляд высветили благородство её души, таким же образом, как вспышка молнии освещает в течение каких-то мгновений то, что ранее скрывала темнота. 

 Вместе с тем свет этой молнии нёс надежду на то, что доброта способна пронзать меркантильную суетность мира, краски чувств в котором, как казалось преподавателю ранее, становились всё более блеклыми на фоне давящей на души человеческие погони за выгодой.

 С изумлением вдруг осознав, что и небольшое сердечко может быть преисполнено благодатью, учитель перевёл взгляд с Сони на Амалию и сказал ей:

 - Раз так, то оценка, конечно, будет исправлена. Но дело не в цифре, которая окажется на странице классного журнала, а в том, что тебе очень повезло иметь такую подругу, как Соня. Настоящую подругу!

 Амалия улыбнулась, согласно кивнула в ответ - и девочки вышли из класса. 

 А оставшемуся в пустом кабинете, озадаченному случившимся преподавателю, судьба очередной раз подарила возможность осознать, что краски мира намного разнообразнее и ярче, чем это может казаться временами.