Конечно, в моем нынешнем состоянии интерес к национальному напитку у меня скорей академически-теоретический. Но почтительный, уважительный.
Собственно говоря, употребление на Руси крепких горячительных напитков упомянуто еще в свидетельствах одиннадцатого века. Но издавна существовали весьма разные взгляды на рецептуру и градусность. Содержимое петровских штофов бывало разнообразно. Окончательно в строй и ясность всё привела докторская диссертация Д. И. Менделеева "О соединении спирта с водою", защищенная в Петербурге 31 января 1865 года.
Попытки уклонения от истины, относящиеся ко времени председательства в Совете народных комиссаров А. И. Рыкова, создание 30- градусной водки ("рыкаловки") успеха не имели, и эта жидкость канула в небытие вместе с правой оппозицией. Только сам А. И. долго упорно воздавал должное благословленному им напитку. Да так, что из-за его запоя администрация была вынуждена на две недели перенести открытие эпохальной стройки социализма - Волховстроя (свидетельство одного моего родственника, главного консультанта в планах ГОЭЛРО). Тут, конечно, возникает мысль, что у горького пьянства и кабацкого загула были свои причины (их у А. И., понятно, всё прибавлялось). И возникает тема, отражённая во многих произведениях русской живописи ("Не пущу!" и подобное) и первоклассной литературы. И в лирике, и во многих песнях, ставших народными.
Сегодня же мне вспомнилось, однако, одно горделиво-жизнеутверждающее стихотворение, во время оно популярное и гулявшее в самиздате.
Борис ЧИЧИБАБИН
ОДА РУССКОЙ ВОДКЕ
Поля неведомых планет
души славянской не пленят,
но кто почёл, что водка яд,
таким у нас пощады нет.
На самом деле ж водка — дар
для всех трудящихся людей,
и был веселый чародей,
кто это дело отгадал.
Когда б не нес ее ко рту,
то я б давно зачах и слег.
О, где мне взять достойный слог,
дабы воспеть сию бурду?
Хрустален, терпок и терпим
ее процеженный настой.
У синя моря Лев Толстой
ее по молодости пил.
Под Емельяном конь икал,
шарахаясь от вольных толп.
Кто в русской водке знает толк,
тот не пригубит коньяка.
Сие народное питье
развязывает языки,
и наши думы высоки,
когда мы тяпаем ее.
Нас бражный дух не укачал,
нам эта влага по зубам,
предоставляя финь-шампань
начальникам и стукачам.
Им не узнать вовек того
невосполнимого тепла,
когда над скудостью стола
воспрянет светлое питво.
Любое горе отлегло,
обидам русским грош цена,
когда заплещется она
сквозь запотевшее стекло.
А кто с вралями заодно,
смотри, чтоб в глотку не влили:
при ней отпетые врали
проговорятся все равно.
Вот тем она и хороша,
что с ней не всяк дружить горазд.
Сам Разин дул ее не раз,
полки боярские круша.
С Есениным в иные дни
история была такая ж —
и, коль на нас ты намекаешь,
мы тоже Разину сродни.
И тот бессовестный кащей,
кто на нее повысил цену,
но баять нам на эту тему
не подобает вообще.
Мы все когда-нибудь подохнем,
быть может, трезвость и мудра, —
а Бог наш — Пушкин пил с утра
и пить советовал потомкам.
1963
