Дело в то, что в поэзии (вероятно,что и во всех искусствах) всё предречено на утре её дней и предуказано первоначальными импульсами. И есть в этом (в конце концов общем) деле своя таблица Менделеева! Место в которой по справедливости занимает наиболее сильный представитель определенного начала. И,как сказано Боратынским:"Не подражай: своеобразен гений/И собственным величием велик;/Доратов ли, Шекспиров ли двойник -/Досаден ты: не любят повторений./С Израилем певцу одни закон:/Да не творит себе кумира он!". Да, отрадно быть независимым, ни на кого не похожим поэтом. Однако, и у не вполне самостоятельных авторов могут быть удачные стихи... Далее - то, что написано мною о Курдюмове для антологии и несколько его стихотворений.
ВСЕВОЛОД КУРДЮМОВ (25.5(7.6).1892 г., Петербург — 29.6.1956 г., Москва). Из дворянской семьи с родословной, идущей из Золотой Орды: «Как мной силен татарский пращур / И всадник моего герба». Сын профессора Института путей сообщения. Родители К. не был чужды муз: отец — автор не только книг по строительству, но и нескольких драматических произведений, шедших в петербургских театрах. Мать, внучатая племянница «кавалерист-девицы» Н.А. Дуровой, печатала стихи и рассказы. К учился в Тенишевском училище окончил реальное училище при Реформатских церквах, учился филологии в Петербурге и в Мюнхене. От подражания классике Золотого века К. в своих стихах постепенно перешел в образовавшийся круг последователей Михаила Кузмина. Кроме того, существенны были воздействие блоковских «Стихов о Прекрасной Даме» и некоторое влияние Андрея Белого. С самого начала поэзия К. казалась вторичной, несамостоятельной, но тем не менее хорошие стихи были уже в первой его книге «Азра» (СПб., 1912), название которой заимствовано из прославленного стихотворения Гейне. К сосредоточился на интимных переживаниях, воспевал перипетии несчастной любви и проявлял полное равнодушие к иным темам. Гумилев, отметивший «мрачный романтизм, слезливую чувствительность» К., упрекал его в «бесшабашном эстетическом снобизме». В самом деле, в стихах К все подлежало эстетитизации, например дуэль: «Меня застрелят из-за березы, / Наверное без секундантов и врача. / Так прервутся метаморфозы, / Но если кровь красна и горяча, / Что есть красивей запылавшей розы / На белой рубашке у левого плеча». Второй и самый известный сборник К. «Пудреное сердце» (СПб., 1913) был определенно лучше предыдущего и свидетельствовал о творческом росте. Но влияние Кузмина, пожалуй, еще усилилось и стало абсолютно преобладающим. Упреки в подражании Кузмину с тех пор сопровождали К. всю жизнь; они и сейчас — общее место отзывов о К. В заметке об этом полузабытом поэте М.Л. Гаспаров писал: «… он примерно так же вульгаризировал поэтику Кузмина, как, например, Северянин поэтику Бальмонта». В 1917 г. К. писал о своих стихах откровенно: «С чуждого голоса пою / Мою печаль, мою беду, / Мою чужую жизнь веду, / Не узнаю ее — мою» . Все-таки, если даже суровый суд критики и верен, в поэзии иногда остаются по настоящему талантливые «двойники» первостепенных поэтов. Так занимают свое место в поэзии Серебряного века и названный Гаспаровым Игорь Северянин и Бенедикт Лившиц, подобный как бы менее удавшемуся, не воплотившемуся Мандельштаму. Чувство, нередко выражавшееся К. в заимствованных формах, было тем не менее искренним, сами слова незаёмными. К. был чрезвычайно изобретательным, утонченным мастером стиха, его ритмы и рифмы бывали замечательно изощренными. Эпоху своего совершенствования, «освоения настоящей стихотворной культуры», К. относил к началу 1913 г., когда вошел в «Цех поэтов». Ограниченным тиражом (до 50 экземпляров) вышли в предреволюционные годы еще четыре сборника К., известные только в кругу поэтов.
В 1916 г. К., мобилизованный в армию, оказался в Иркутске и вернулся в Петроград за месяц до Февральской революции. В это время он был прапорщиком стрелкового полка. К. всегда любил театр (некоторая «театральность» присуща и его лирике) и в 1917 г. занялся постановками классических пьес в полковом театре. В 1918 г. был издательством «Всемирная литература» привлечен к работе как переводчик. Осенью 1919 г. его мобилизовали в Красную Армию. К. ездил с драматической труппой по Южному фронту, показывая бойцам свои постановки, писал стихотворные фельетоны и агитационные пьесы. Он долго вел нелегкую жизнь литературного поденщика, но в 1934 г. нашел себя в работе для созданного С.А. Образцовым Московского театра кукол, где ставились подготовленные К. инсценировки классических и новейших (в том числе, его собственных) пьес. Во время Великой Отечественной войны К. возглавлял концертную бригаду на фронте. После войны работал в музее Театра кукол.
Лирику К. знали любители поэзии, но советской печати она была не нужна, и после 1922 г. его стихи не печатались, многое осталось в рукописи. Проникновенный лирик, К. жил только жизнью души и (если не учитывать стихотворных фельетонов, написанных по заказу газет) старался пребывать вне времени. Пожалуй, стихотворение, в котором автор сравнивает себя с Лжедмитрием, — единственное исключение, единственное напоминание о русской истории.
* * *
Мы убаюканные дети
Застывших хороводов звезд,
Но через пропасти столетий
Мы перекинем зыбкий мост.
Мы одиноки в тесном склепе
Рожденных строчек наших книг.
Никто не знает наши цепи
Незримых режущих вериг.
Мы пленены далеким краем,
Как беспечальный пилигрим,
Что недосказано — мы знаем,
Что знаем не договорим.
1911
ПЬЯНАЯ
Деньги есть — поскорее разменивай!
Для чего! — неуместный вопрос.
Чтобы ласково к шали сиреневой
Приколоть мне полуденных роз.
О, не будь же расчетливым немчиком,
Не тужи… Кошелек будет пуст, —
Отплачу ослепительным жемчугом
Никогда не целованных уст.
II–1912
ШОЛКОВОЕ РОНДО
Не будет с сердцем сладу —
Ему пылать на сотне вертелов,
Если забудет переулок Эртелев
И шолковую Аду.
_____
Где платье шолка, как уйти из плену,
От шелестящего укрытья шолка
И, замечая новую измену,
Не умереть, когда мою шатлэну
Увозит прочь, не знаю чья, двуколка.
Не умереть. Куда ж себя я дену,
Поклонник платонического толка,
Когда цветы нельзя кидать на сцену,
(Где платье шолка), — ?
Со мной поспорит, знаю, богомолка,
Но если мне в вине пить только пену.
Не лучше ль, шолковая, втихомолку,
Как некий гладиатор на арену —
Упасть, у кисти открывая вену,
Где платье шолка — ?
XI–1912
САМОЗВАНЕЦ
Рисуя клинопись былого
Не усыпальнице скорбей,
Я жду конца во славу слова;
Вот грудь раскрытая — разбей.
Я шел блудницею, бесстыдно,
Для новых слов межою строк,
Но даже мне, слепому, видно,
Я — не ниспосланный пророк.
От слов моих на старой язве
Не нарастет живая плоть,
И прокаженный скажет: «Разве
Зерно водою размолоть?»
Я шел в Москву, как Самозванец.
Прияла пепел мой Москва,
И только тусклым взором пьяниц
Гляделися мои слова.
IV–1912
ИЗ ЦИКЛА "ЗИМОЮ ЗОРИ"
Но вечера — те не забыты,
Забыты лишь названья дней;
И этот лунный серп — отбитый,
Он тоже кажется бледней.
Он все чахоточней и тоньше
— Таким его мы видим днем.
Его ли раньше я покончу
Иль буду вспоминать о нем.
Он самый страшный мой свидетель,
Он никому не рассказал,
Как много я намылил петель
И только к утру развязал.
1915
* * *
С чужого голоса пою
Мою печаль, мою беду,
Мою чужую жизнь веду,
Не узнаю ее — мою.
Моя чужая никогда,
Когда приду, не ждет семья
Меня; не ждет жена моя,
Моя чужая — навсегда.
И я мой голос перевью,
Со всей тоской в моем краю
Пою печаль, беду пою
С чужого голоса — мою.
[1917]
* * *
О как мне хочется вблизи
С тобою говорить о прошлом.
И ласточка на жалюзи
Летит в веселии оплошном.
Не надо! в этом этаже
Так рано наступают зимы
И из Италии уже
Больные розы привозили.
Здесь девушка роняет дни,
Глядясь в свое же отраженье…
Или мы, ласточка, одни
И все лишь головокруженье?
Мне явь и вымысел разъять
С недавних пор не стало силы:
Луна свой луч по рукоять
В живое сердце мне вонзила.
[1922]
